Сделать стартовой Добавить в Избранное Постучать в аську Перейти на страницу в Twitter Перейти на страницу ВКонтакте За Победу в Великой Отечественной войне 1941-1945гг. мы "заплатили" очень дорого... Из Пензенской области было призвано более 300 000 человек, не вернулось более 200 000 человек... Точных цифр до сих пор мы не знаем.

"Никто не забыт, ничто не забыто". Всенародная Книга памяти Пензенской области.

Объявление

Всенародная книга памяти Пензенской области





Сайт посвящается воинам Великой Отечественной войны, вернувшимся и невернувшимся с войны, которые родились, были призваны, захоронены либо в настоящее время проживают на территории Пензенской области, а также труженикам Пензенской области, ковавшим Победу в тылу.
Основой наполнения сайта являются военные архивные документы с сайтов Обобщенного Банка Данных «Мемориал», Общедоступного электронного банка документов «Подвиг Народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» (проекты Министерства обороны РФ), информация книги памяти Пензенской области , других справочных источников.
Сайт создан в надежде на то, что каждый из нас не только внесет данные архивных документов, но и дополнит сухую справочную информацию своими бережно сохраненными воспоминаниями о тех, кого уже нет с нами рядом, рассказами о ныне живых ветеранах, о всех тех, кто защищал в лихие годы наше Отечество, прославлял ратными подвигами Пензенскую землю.
Сайт задуман, как народная энциклопедия, в которую каждый желающий может внести известную ему информацию об участниках Великой Отечественной войны, добавить свои комментарии к имеющейся на сайте информации, дополнить имеющуюся информацию фотографиями, видеоматериалами и другими данными.
На каждого воина заводится отдельная страница, посвященная конкретному участнику войны. Прежде чем начать обрабатывать информацию, прочитайте, пожалуйста, тему - Как размещать информацию. Любая Ваша дополнительная информация очень важна для увековечивания памяти защитников Отечества.
Информацию о появлении новых сообщений на сайте можно узнавать, подписавшись на страничке книги памяти в Твиттер или в ВКонтакте.

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Как нам обустроить Россию.

Сообщений 1 страница 30 из 81

1

Александр Калинин. Пустилище пространства.

http://s6.uploads.ru/t/xbEDo.jpg
Проект создания на территории России двадцати агломераций, выведенный на некоторое время из сферы внимания общественности, уже почти готов для реализации на практике. В политическом словаре появились даже такие термины, как «пятнистая Россия» и «пустилище пространства».

Еще в бытность министром экономи­ческого развития Эльвиры Набиуллиной прозвучала мысль, что многие ма­лые города не жизнеспособны в силу их низкой конкурентоспособности по сравнению с мегаполисами, и в бли­жайшие 20 лет их покинут почти 20 мил­лионов жителей, а все население со­средоточится вокруг двух-трех десятков агломераций с населением миллион и более человек. Ассоциация малых и средних городов России немедленно не согласилась с таким прогнозом и даже выступила с обращением к Пре­зиденту и правительству.

Потом об этом говорить переста­ли. Но от проекта, как выясняется, не отказались. Его лишь на время вывели из сферы влияния общественности. Называется это теперь так — «уско­ренное сжатие обжитого простран­ства». Стратегия эта имеет не только научное обоснование, но и, похоже, стоит на определенном политиче­ском фундаменте.

Согласно этой стратегической за­даче, вымирание села и малых го­родов не представляет собой опас­ности.

Наступление «дикого поля» на обжитое пространство — не угроза, а одно из условий дальнейшего разви­тия страны, под которое будет адап­тироваться вся политика. В словаре стратегов появились даже дикие, на взгляд непосвященного человека, тер­мины, как «пятнистая Россия» и «пустилище пространства». Попытки оста­новить вымирание русской провин­ции, говорят авторы стратегии, входят в острое противоречие со стимулиру­ющей политикой Москвы.

По прогнозам социологов, больше половины всего населения страны к 2025 году будет вращаться на орбитах крупных городов. Ученые утверждают, что процесс этот объективный. Уже сегодня более 31 процента россиян живет в мегаполисах. Еще треть — в селах, поселках и малых городах.

«За период между переписями на­селения 2002-го и 2010 годов с карты  страны исчезло 8,5 тысячи сел, а чис­ло необитаемых сельских населенных пунктов возросло с 13,1 до 19,4 тыся­чи. В настоящее время каждое третье село насчитывает менее 10 жителей. В местах, где существуют эти посе­ления, сельскохозяйственная функция уже практически невозможна, — гово­рит известный социолог, руководитель ряда международных и отечественных программ профессор Наталья Зубаревич. — И региональная политика, ка­кой бы она ни была, играет лишь второ­степенную роль. Да, можно смягчить негативные тренды, но переменить их нельзя: агломерации будут стягиваться, остальное пространство — пустеть».

То, что идея эта уже входит в практи­ческую плоскость, говорят следующие факты. Иркутские власти в сентябре прошлого года заявили о намерении вернуться к созданию агломерации «Большой Иркутск», в состав которой войдут Ангарск, Шелехов и близлежа­щие поселения. До этого, в августе, на обсуждение был представлен про­ект «Агломерация Челябинск — Ека­теринбург». В октябре глава Красно­ярска сообщил о развитии проекта «Большой Красноярск», в который бу­дут включены все населенные пункты в радиусе 100—150 километров. Темп оптимизации задала Москва, первой расширившая свои границы. Но сто­лица, сразу оговоримся, совершенно особый случай.

За рубежом, кстати, идут такие же процессы, но принципиально иначе организованные. Муниципалитеты кон­тролируют их сами. В России же боль­ше внимания уделяется модели созда­ния административных округов. То есть делается все без привлечения обще­ственности, привычными командными методами, силами чиновников.

Массовое закрытие школ, боль­ниц, укрупнение сельских поселе­ний, слияние муниципальных обра­зований, вывод из райцентров без со­гласия и даже уведомления местных властей военкоматов, полиции, почты, налоговой и дорожной служб, дру­гих жизненно важных подразделений, формирование межмуниципальных управленческих структур — звенья одной цепи. Если взглянуть на это пе­реустройство с позиции чиновниче­ства, то для центра оно представляет огромную выгоду. Зачем строить на периферии дороги, тянуть в глубинку электрические и газовые линии, под­держивать там социалку? Какой груз сваливается с федерального бюд­жета! Если Россия в целом не может быть конкурентоспособна на миро­вом рынке, то попробуем сделать конкурентным хотя бы Большую Мо­скву, Большой Петербург, Большой Красноярск и еще десяток-другой крупнейших городов... Всей осталь­ной территории по мере доступности отведена роль питательной среды для развития мегаполисов.

Чем это обернется для городов и весей, которые окажутся вне зоны вли­яния агломераций? Что ждет так назы­ваемое «пустилище пространства»? Кто и как станет в нем хозяйствовать?

И без того обескровленное закры­тием школ, больниц, детсадов, оно окончательно обезлюдеет и, скорее всего, прекратит свое существова­ние. И тогда не надо будет искать ко­лесный трактор с прицепом и набо­ром сельхозорудий, чтобы помогать личным подсобным хозяйствам, отпа­дет надобность в организации транс­портных услуг населению. Не надо чистить дороги от снежных заносов, потому что ездить по ним будет неко­му и не к кому. Как и газифицировать редкие деревни, в которых останутся жить по нескольку семей.

А что будет с Питером, Краснояр­ском, Екатеринбургом, Самарой? Жизнь населения в мегаполисах тоже не улучшится. Произойдет то, что про­исходит в столице. Население стре­мительно растет. Социальное обе­спечение и инженерная инфраструк­тура за этим ростом не поспевают. Отсюда переполненные больницы и школьные классы, очереди в детские сады и на прием к специалистам в поликлиниках, многокилометровые автомобильные пробки и битком на­битые вагоны общественного транс­порта.

«Пятнистой» станет жизнь не толь­ко в Угличе, Козельске или Изборске, но и во Владивостоке, Новосибирске, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону. «Пустующее пространство» — про­блема не какой-нибудь умирающей деревни Гадюкино Тьмутараканьской волости, а большинства из нас, людей, доходы которых не позволяют нанять семейного врача или учите­ля, оплатить вызов «скорой помощи», а, возможно, в будущем и распла­титься за коммунальные услуги, если они продолжат дорожать с нынешней скоростью..

Это признают и сами разработчи­ки стратегии территориального пере­устройства России. «Самый тяжелый вопрос, как будут взаимодействовать три игрока — власть, бизнес и на­селение? Нельзя сохранять систему расселения за счет издержек биз­неса, нельзя переселять население против его воли, нельзя давать власти все полномочия — мало не покажет­ся никому, — предупреждает Наталья Зубаревич. — Пока же алгоритмы вза­имодействия не отработаны, поэтому трансформация пространства идет долго и больно для населения».

Основной вызов, говорят ученые, состоит в том, что эти новые процес­сы требуют и новой системы управле­ния. А если не будет перехода от за­костенелой административно-терри­ториальной системы к гораздо более гибкому — публичному, с развитой многофункциональной сферой со­циальных услуг местного самоуправ­ления, то управление окажется край­не неустойчиво.

Не потому ли нас и качает из сто­роны в сторону уже не первый десяток лет? А в перспективе может ждать ес­ли не насильственное переселение, то, по сути, равноценное ему необо­снованное включение малых городов в состав более крупных с неизбеж­ным последующим удорожанием ус­луг и продуктов, ухудшением качества жизни, Начнутся межсубъектные спо­ры за населенные пункты, подобные спорам за учеников, происходящим после того, как школы перевели на подушевое финансирование.

На языке отечественного чиновника все это называется не агломерацион­ным переустройством и даже не ре­формой управления, а безобидным словом «оптимизация». Со всеми вы­текающими отсюда последствиями.

Комментарий Сергея Кара-Мурзы: 

Вся эта программа подробно публиковалась. Читающая публика на это не обратила внимания. Вот - главная угроза и диагноз. Если люди равнодушны, то стая любых хищников пожрет все по кускам. Таких кусков еще много, но, похоже очухаться люди не успеют.
Вот кусочек:
"Активной интеллектуальной группой, которая разрабатывает проекты «региональной перекройки» России, стал Центр стратегических исследований Приволжского федерального округа (ЦСИ ПФС). В 2000 г. он представил доклад «На пороге новой регионализации России». В нем выдвигается идея разорвать территорию старой России на манер «архипелагов», придав ей «лоскутный» характер – так, якобы, строится ныне «Европа регионов» (или даже «Европа самоопределившихся муниципий»).
Эту идею поддерживает и Всемирный банк в его «Докладе об экономике России» (2005), который советует России перейти к этой «новой региональной политике при значительной элиминации роли государства».
В докладе ЦСИ ПФС «Россия: принципы пространственного развития» (2004 г., ред. В. Глазычев и П. Щедровицкий) изложена стратегическая доктрина кардинального изменения всей системы расселения людей и размещения «производительных сил» на территории России. Здесь мы коснемся только предложений, непосредственно касающихся темы этой главы...
Вот как видят переформатирование России проектировщики ЦСИ ПФО: «Есть основания прогнозировать следующие изменения. Окончательное исчезновение останцев традиционной русской деревни в ее искаженном советской эпохой формате – повсеместно, за исключением Краснодарского и Ставропольского краев, где можно ожидать формирования агроиндустриальной схемы, управляемой крупными холдингами, базирующимися на сращении банков и региональной власти… В русских областях, в отсутствие (маловероятного) притока иммигрантов из дальнего зарубежья, необходимо предвидеть исчезновение одного малого города из трех, так как на них всех не хватит населения… Исчезновение русского сельского населения должно способствовать усилению традиционалистских рисунков в региональной культуре за счет дальнейшей этнизации региональных элит» [137].
В этнической плоскости главное утверждение касается русского населения: «Окончательное исчезновение останцев традиционной русской деревни… – повсеместно, за исключением Краснодарского и Ставропольского краев… Исчезновение русского сельского населения ... за счет дальнейшей этнизации региональных элит».
И т.д.

Источник: http://tochka-py.ru/index.php/ru/glavna … -547895621

0

2

Угрозы России. Точка невозврата.
Сергей Георгиевич Кара-Мурза
2012г.
Источник: http://romanbook.ru/book/9708144

Предисловие

Эта книга «складывалась» много лет – с 1988 года многие исследователи и практики видели происходящие в обществе и государстве процессы как источники угроз. Ощущение, что на наших глазах «сеются зубы дракона», которые через 5–10–20 лет прорастут как угрозы, о которых мы еще и не предполагаем, было разлито и в обыденном сознании. Государственная власть, официальное обществоведение и СМИ старались заглушить эту тревогу или утопить ее в хаосе противоречивых сообщений, которые не подтверждались и давали возможность говорить о «торговле страхом». Да и люди в массе своей старались подавить в себе страхи или даже «не верить глазам своим».
Однако материал накапливался и обсуждался, в беспорядочном потоке событий начинала проявляться структура той системы угроз и рисков, которая, как облако, надвигалась на нашу страну. С середины 90-х годов стало ясно, что само обсуждение этой системы и ее движения помогает людям и укрепляет их – «обладает терапевтическим характером». Изучение угроз стало «неплановым» занятием многих научных работников, хотя в официальную науку просачивалась очень небольшая часть результатов. Эта «неплановая» работа не поощрялась, попытки создать научный журнал, который объединил бы участников этих работ в организованное профессиональное сообщество, не удались. Однако в последние годы дело пошло – стали собираться конференции, тематика узаконена в журналах, появились и книги.
Общей платформы этой области знания пока не выработалось, публикации различаются по структуре, жанру и стилю. Читатель почувствует это и по данной книге – главы не обработаны по одному стандарту. Лучше пока не удалось.
Здесь я хочу предупредить о некоторых упрощениях. Они вызовут раздражение у строгого ученого, но облегчат чтение. Во-первых, число ссылок на источники сокращено. Они отобраны по таким признакам: чтобы не дать оснований для обиды или ярости важных персон; чтобы указать источник, который может быть сам по себе полезен читателю; чтобы выделить события или заявления, которые сохраняют свою важность. Основная масса фактических количественных данных взята из официальных статистических справочников, без ссылок. Отдельно и систематически они собираются и представляются в виде графиков в серии «белых книг» – как о Российской Федерации, так и об СССР (в печати).
В этой книге не затронут ряд угроз, которые надо считать не просто важными, но и «системообразующими» (например, угроза системе образования, угроза армии и др.). Эта книга и так велика, и, в общем, уже выходит немало книг, которые друг друга дополняют. Некоторые главы этой книги – расширенные и дополненные лекции курса «Кризисное обществоведение» (они издаются), а другие лекции этого курса могли бы дополнить эту книгу.
Эта книга написана благодаря помощи и участию огромного числа товарищей и оппонентов, с которыми мы общались и лично, и через Интернет. С особой благодарностью отмечаю многолетнее сотрудничество и помощь моих друзей Т.А. Айзатулина и И.А. Тугаринова.

Введение

Разумный человек получил мощные познавательные средства, которые скачкообразно выделили его из животного мира. С помощью языка он стал накапливать и передавать коллективный опыт, с помощью разума устанавливать корреляции между явлениями, а затем и причинно-следственные связи. Он стал предвидеть угрозы. Более того, воображение дало ему возможность планировать свои действия при возникновении опасности, а нравственность дала ему духовную силу для преодоления страха.
Возникновение государства привело к появлению особой функции власти – предвидения угроз и создания средств по их преодолению или смягчению. Для выполнения этой функции создавались специальные структуры, складывались специальные профессии.
В ранних обществах велик был страх перед природными катаклизмами – засухами и наводнениями, землетрясениями и извержениями вулканов. Эти опасности, в том числе глобальные, не исчезли, хотя от большинства из них человек стал защищен техникой и, шире, культурой. В Новое время главные угрозы стали порождаться самим обществом – и создаваемой человеком техносферой, и конфликтами интересов между социальными или национальными общностями, или быстрыми сдвигами в массовом сознании или в коллективном бессознательным. Эти угрозы для их предвидения и распознания в ранней стадии требуют уже интенсивной исследовательской работы в рамках научного метода – традиционного знания и здравого смысла для этого недостаточно.
Во время больших кризисов эта работа, как правило, ослабевает, хотя именно в эти периоды и возникают новые риски и угрозы, для предвидения которых прошлый опыт не дает достаточно знаний. Дело не только в том, что резко сокращается финансирование, кризис дезорганизует государственные системы, меняет шкалу ценностей. Кризис резко обостряет конфликты интересов, и влиятельные силы стремятся заглушить сигналы о рисках, которыми чреваты программы этих сил. Так и произошло в 90-е годы – исследования, «беспокоящие» радикальных реформаторов, были свернуты, специалисты разошлись. Было рассыпано интеллектуальное сообщество, которое могло бы судить об угрозах, исходя из норм научной достоверности.
Сейчас мы возрождаем научные школы и собираем крупицы этого знания, чтобы снабдить хотя бы базовыми сведениями ту молодежь, которой предстоит принять на себя основной удар новых, вызревающих угроз.
В этой книге будет идти разговор о тех угрозах, которые составляют ядро системы опасностей для России в нынешней фазе кризиса. Какие-то из них мы унаследовали от «проклятого прошлого», которое уходит в туманные времена Киевской Руси, но большая часть зародилась на наших глазах, за последние двадцать лет.

Глава 1 ПРЕДВИДЕНИЕ И РАСПОЗНАНИЕ УГРОЗ: СОСТОЯНИЕ ПРОБЛЕМЫ

Вырабатывая, в долгих и тяжелых раздумьях, образ бытия современной России, большинство людей, которые станут читателями этой книги – в городе и деревне, в аудитории и армии, дома и на работе – напряженно думают, среди прочего, «что же будет с Родиной и с нами?»
К этой теме люди подходят с разных сторон, но есть и одна общая точка, с которой люди вглядываются в ближайшее и отдаленное будущее – все мы испытываем потребность разглядеть и понять угрозы для России. Довелось нам посетить сей мир в его минуты роковые. И только трезвый взгляд, разум и мужество позволят нам провести через цепь грозящих опасностей и Родину, и тех наших близких, кого мы обязаны уберечь.
И трезвый взгляд, и разум, и мужество возникают только при взаимной поддержке – мыслями, словом и делом. Книга – средство соединить наши мысли и слова. Это трудный разговор, и мы постараемся, чтобы он был трезвым и разумным – без «торговли страхом» и без бахвальства.
Преувеличенный страх сам становится источником опасности.
Поэтому специалисты, которые составляют «карту угроз», отдельно изучают и восприятие реальных опасностей в массовом сознании, отдельно представляют это восприятие в виде «карты страхов». Создание панических настроений и отвлечение внимания от реальных опасностей – важные операции в психологической войне. А такие войны стали нормой даже и в мирное, по старым меркам, время. На нас тоже испытывают оружие массового психологического поражения.
ЧТО ВИДНЕЕТСЯ В ТУМАНЕ ПО КУРСУ?
Мир втянулся в кризис индустриальной цивилизации. В каждой стране он наложился на свои проблемы. Россия переживает наложение нескольких кризисных волн, и совокупный глубокий кризис придется еще долго переживать, то подслащивая его нефтедолларами, то подтягивая пояса. Доктрина реформ 90-х годов предполагала высокую степень риска для всех систем страны. Делалось это как печальная необходимость при разрушении «империи зла» или чтобы парализовать попытки народа пресечь ограбление страны – задача для историков. Нас же интересуют возникшие при этом угрозы. Надо разобраться, как угрозы зарождались и как они развиваются, по каким признакам их можно обнаружить и оценить. Нам надо научиться определять, каков потенциал каждой из угроз и с какой скоростью он наращивается, в каком месте реализуется опасность и что ей можно противопоставить.
Любой кризис поражает важные блоки общественного сознания. Но вследствие кооперативного взаимодействия нескольких кризисов разного типа нынешний выделяется в российской истории неспособностью общества понять суть происходящего и выработать внятный проект его преодоления. Ведь кризис – особый тип бытия, его можно уподобить болезни человека. Как и болезнь, его надо изучить, поставить диагноз, выбрать лекарства – и лечить. Лечить осторожно, стараясь не навредить, регулярно корректируя ход лечения. Для этого и служит разум.
Мы же как будто вернулись в пещеру, увлечены плясками шаманов и театром теней на ее стенах. Хладнокровно изучать реальность не можем, все внимание – на абстрактные сущности. Одни готовы погибнуть (и уморить ближних) за демократию и конкуренцию, другие – за равенство и братство. Идет битва призраков: белая идея, красная идея, Столыпин, Бухарин, кости царя-мученика… Что по сравнению с этим весенний сев или трубы теплосетей! Не будем думать о молоке для нашего ребенка, пока не выясним, кто виноват в слезинке ребенка столетней давности! Из нашего разума как будто вынули «чип», ответственный за здравый смысл.
Как вернуться на землю? Из опыта я сделал вывод, что даже самая расколотая по идеалам аудитория соединяется для такого разговора, если представить наш кризис как систему угроз.
Угроз для страны, для народа, для детей и внуков. Это как будто отрезвляет ум – видно, что люди об этом думают, но боятся додумывать до конца. А уж вместе не так страшно.
Это, конечно, лишь один из взглядов на кризис, нужен целый набор призм, но главное – начать. Получив первый грубый образ, о котором легче договориться, можно усложнять подходы. Обсуждая этот вопрос с товарищами, я выбрал 12 главных угроз («двенадцать всадников нашего апокалипсиса»). Это число можно сократить или увеличить, но на деле перед нами просто разные грани большой угрозы бытию России.

Для начала надо вглядеться в общий фон, на котором зреют угрозы нашему бытию.
Важным свойством разумного человека является способность предвидеть угрозы и риски. Это требует мужества, недаром Кант считал, что девиз разума – Aude saper (« имей отвагу знать »). Предвидение опирается на анализ предыдущих состояний, для чего необходим навык рефлексии – «обращения назад». Общество без рефлексии беззащитно. Ведь корни будущего, ростки которого чуть видны в настоящем, скрыты в прошлом.
Первым шагом к общему кризису у нас и стало отключение памяти и порча инструментов рефлексии. Это изменение в конце 80-х годов было массовым и поразительным по своей моментальности – как будто кто-то сверху щелкнул выключателем. Произошел сдвиг от реалистического мышления, которое дает правильные представления о реальности, к аутистическому – оно создает приятные представления. Информация об угрозах стала активно отвергаться на всех уровнях общества.
Наш кризис порожден сменой общественного строя. Но почему она стала возможной? Еще Аристотель писал, что возможны два типа жизнеустройства: в одном исходят из принципа «сокращения страданий», а в другом – из принципа «увеличения наслаждений». Советский строй исходил из первого принципа, он был создан поколениями, пережившими несколько волн массовых бедствий. Он весь был нацелен на предотвращение угроз. В этом СССР достиг больших успехов и даже сделал ряд важных открытий в социальной и технической сфере. Но важен баланс принципов, и городское население 80-х годов, уже забыв о бедствиях, страдало от нехватки «наслаждений». Вместо осторожного сдвига в эту сторону активная часть общества соблазнилась радикально перейти ко второму принципу жизнеустройства.
Философ A.C. Панарин трактует этот большой сдвиг в сознании как « бунт юноши Эдипа », бунт против принципа отцовства, предполагающего ответственность за жизнь семьи и рода. Начавшийся «праздник жизни», хотя бы для меньшинства, не предвещал катастрофы, пока худо-бедно действовали старые системы защиты от угроз, но этот праздник затянулся сверх меры. Сейчас старые изношенные системы начали рассыпаться, но наше сознание – и у элиты, и у массы – уже утратило навыки предвидения угроз.
На всех уровнях общества, от Кремля до жалкого одиночки, всегда имеется «карта угроз», каким-то образом выраженная. Чем сложнее общество и окружающий мир, тем многомернее должна быть эта карта. Составление «карты угроз» – важная мыслительная операция. Она помогает представить на первый взгляд хаотическое нагромождение рисков и опасностей как целостную систему, увидеть в ней причинно-следственные связи. За внешними проявлениями мы должны разглядеть корни назревающих угроз.
Говорят, например, что угрозой для России стала депопуляция – резкое снижение рождаемости. Конечно, это угроза самому бытию России! Но ведь депопуляция – это ответ населения на какие-то более фундаментальные угрозы, надо именно о них говорить, а не о следствиях. Как, например, можно ожидать высокой рождаемости, если в 2003 году даже в Москве 50 % опрошенных первой проблемой своей жизни назвали «страх за свое будущее, будущее своих детей» (а в Северной Осетии такой страх назвали первой проблемой 60 % – еще до трагедии в Беслане). Ведь это ощущение не устранить увеличением детского пособия, это именно фундаментальный фактор.
Точно так же, видимой угрозой для России стало снижение боеспособности нашей армии. Но ведь это – лишь симптом болезни. Чтобы лечить, надо поставить диагноз. Надо устранять тот комплекс причин, по которым молодежь уклонятся от призыва в армию, летчики не летают, а вооружение не обновляется. И все это вовсе не сводится только к нехватке денег, нехватка денег – сама есть следствие какой-то более глубокой причины.
Карта угроз всегда не вполне достоверна и отстает от жизни. Но в моменты резкого слома порядка, в условиях хаоса и быстрых изменений эта карта может стать совсем негодной. Следуя ей, мы попадаем в положение командира, который в тумане ведет свой отряд по карте вообще другого района. Он не видит признаков скрытых угроз, они возникают из тумана внезапно.
В такое положение мы и попали. Не желая слышать неприятных сигналов, мы стали отключать системы сигнализации об угрозах – одну за другой. Это выражалось в планомерной ликвидации («перестройке») структур, которые и были созданы для обнаружения угроз и их предотвращения. Общество заболело чем-то вроде СПИДа. Ведь иммунодефицит и выражается прежде всего в отключении первого контура системы иммунитета – механизма распознания проникших в кровь веществ, угрожающих организму.
Вот, в 2002 году президент В.В. Путин на Госсовете сказал о накатывающей на РФ угрозе наркомании: «В начале 90-х годов в результате политических потрясений мы просмотрели эту опасность». Как это «просмотрели»? Как можно такую вещь «просмотреть»? Просмотрели потому, что вырвали у государства тот глаз, который приглядывал за этой угрозой. Была уничтожена та огромная структура, которая ограждала страну от этой конкретной опасности – пограничные войска, агентурная сеть КГБ, информационно-аналитические службы.
В норме опасность порождает функцию государства, а функция – соответствующую структуру. КГБ и был в СССР той сложной структурой, которая покрывала спектр главных прямых опасностей для государства и общества. Когда структуры КГБ соответствовали спектру опасностей и полноценно работали, в принципе невозможно было бы появление на нашей территории террористических организаций, банд иностранных наемников, регулярное похищение людей и продажа вооружения, включая ракетные зенитные комплексы, организованным преступным бандам. Тогда в такие вещи просто никто не мог бы поверить. Такие преступления даже не были предусмотрены в Уголовном кодексе РСФСР.
КГБ – одна из систем предупреждения. Другая большая система, выполняющая эту функцию – наука. Она была «перестроена» примерно так же, как КГБ. Но даже сегодня о науке спорят лишь в терминах ее экономической эффективности. Ах, ее продукция неконкурентоспособна! Да разве в этом главная функция отечественной науки?
Вот, в какой-то момент властями и строительными фирмами Москвы и Петербурга овладела идея построить несколько десятков небоскребов – чтобы было «как в Нью-Йорке». В Петербурге уже решили строить 40-этажные дома, хотя такие дома можно строить только на прочных скальных выходах или на твердых отложениях, а под Питером залегает чехол слабых отложений (торф, пески, глины). Как же так? Очень просто – интересы «дикого капитализма» заставили ликвидировать важный институт индустриальной цивилизации – Госстандарт. Его выстраивали у нас весь XX век – и вот, устранили, стали «приватизировать». Практически, вместе с техническим надзором, – его полномочия резко сократились. Символом этих изменений стало невероятное событие – в Москве прямо над туннелем метро около станции «Сокол» строители вбили 11 свай. Три из них провалились в туннель, а одна даже пробила поезд. Пресса сообщила: «Гендиректор компании «Полюс-М» Радислав Лыба готовился построить офис своей компании…
Проехав километр от станции «Войковская», машинист увидел, как сверху сквозь потолок туннеля опускается бетонная свая. Он затормозил, но поздно. Балка повредила правую часть переднего вагона, продрала второй вагон и застряла в третьем». В это надо вдуматься, это важный симптом.
С конца 2000 года в России стала нарастать волна аварий в теплоснабжении – число аварий (на 100 километров трубопровода) возросло с трех в 1990 году до двухсот в 2000 году. Это привело власть в замешательство, как будто она не знала, что теплоснабжение надо содержать в порядке. В 2003 году вице-губернатор Петербурга А. Смирнов высказался откровенно: «Если говорить в общем, то в последний год проблему ЖКХ только научились правильно понимать. Но этой проблемой по-настоящему пока ни граждане, ни власти еще не начали заниматься».
Это горькое и странное признание. Чего можно было не понять в «проблеме ЖКХ»? Все в этой проблеме было досконально известно, в отрасли работает несколько НИИ, точные прогнозы аварийности делались с первого года реформы, но эти сигналы не проходили по каналам связи. Их не желали слышать ! Поэтому признание вице-губернатора Петербурга важно для диагноза.
Но кризис в этой нашей болезни вовсе не миновал, он развивается. В стране отключена сама функция распознания угроз, подорваны необходимые для ее выполнения структуры и испорчены инструменты. Вот тот фон, на котором разыгрывается наша драма.
УГРОЗЫ ДЛЯ РОССИИ: ПРОБЕЛЫ В СТРУКТУРЕ МИРОВОЗЗРЕНИЯ
Начиная разговор об угрозах для России, мы отметили тот факт, что к концу XX века наше общество, в массе своей, утратило навык предвидения опасностей. Даже предчувствия исчезли. Это было признаком назревания большого кризиса, а потом стало причиной его углубления и затягивания. Не чувствуешь опасности – и попадаешь в беду.
Уже с начала перестройки специалисты фиксировали это странное изменение в сознании людей – на время в обиход вошел даже термин «синдром самоубийцы». Операторы больших технических систем совершали целую цепочку недопустимых действий, как будто специально хотели устроить катастрофу. Вот, на шахте в Донбассе произошел взрыв метана, погибли люди. Как это произошло? Был неисправен какой-то датчик, подавал ложные сигналы. Вместо того, чтобы устранить неисправность, его просто отключили. Не помогло, сигналы беспокоили – и последовательно отключили, если память не изменяет, 23 анализирующих и сигнализирующих устройства.
В конце 80-х годов пренебрежение опасностями стало принимать патологический характер. Так, на трубопроводах – транспортной системе повышенной опасности – были повсеместно уволены обходчики , эта функция была устранена. Между тем присутствие хотя бы по одному обходчику даже на больших участках трассы предотвратило бы тяжелую аварию лета 1989 года в Башкирии. То же происходило и на железной дороге – резкое сокращение работ по осмотру пути и подвижного состава привело к росту числа крушений и аварий, включая катастрофические, в том числе при перевозке особо опасных грузов.

Признаком общей беды это стало и потому, что так вели себя люди в самых разных делах. Среди бела дня, при полной видимости, немыслимым образом сталкивались два корабля, которые вели опытные капитаны. Водители на шоссе вдруг разворачивались из правого ряда, даже не подав сигнала, и приводили к тяжелой аварии. От «неестественных причин» (травм, убийств, случайных отравлений и несчастных случаев) в Российской Федерации стало гибнуть очень много людей – до 400 тысяч человек в год.
Злопыхатели даже пустили в СМИ идею, будто дело в нашей природной неспособности освоить блага прогресса, ужиться с миром техники. Это ерунда, в тот период срыв произошел во всем «цивилизованном мире». Череда очень похожих аварий прокатилась в 80-е годы по многим странам – с тысячами погибших. Так, на химическом заводе ведущей американской фирмы в Бхопале (Индия) в 1984 году погибло 2 тыс. рабочих, десятки тысяч жителей были искалечены. Оператор допустил немыслимую ошибку.
И опять же, сходное поведение во всех сферах. Вот в Голландии, у причальной стенки, переворачивается новый паром – халатно расставили автомобили, перегрузили один борт. Двести жертв, прямо у пристани. В городах США, начиная с Нью-Йорка, прошла волна больших пожаров, толпы молодых людей сгорели в дискотеках.
В Испании заболела масса людей, газеты писали о каком-то таинственном вирусе. Дело было проще: торговые фирмы пустили в продажу импортное растительное масло, в которое был добавлен анилин – сильнейший яд. Газеты писали, будто анилин добавили, чтобы придать маслу привлекательный цвет, вкус и запах, но это кажется невероятным. Госстандарт Испании выдал этому маслу сертификат качества. Директор Центральной лаборатории испанской таможни и еще четыре (!) службы государственного контроля подтвердили, что масло с анилином годится в пищу. Погибло более тысячи мирных покупателей, 25 тыс. остались инвалидами. Суды присудили жертвам компенсации в сумме 4 млрд. долларов, но правительство отказалось платить, т. к. «это нанесло бы ущерб экономике страны». Приятно видеть правительство, которое так заботится о народном хозяйстве.
Ясно, что речь шла о проявлении какого-то общего заболевания индустриальной цивилизации. Нас от этого отвлек собственный острый социальный кризис 90-х годов, а на Западе имели время задуматься. Нам тоже пора, ибо речь идет о болезни сознания типичного человека городского индустриального общества. Это тот фон, на котором разыгрывается наш общий кризис, а фон – это общее состояние, от которого нельзя отмахнуться. Оно усиливает все частные болезни.
В 80-е годы XX века стало созревать осознание того, что техносфера, в которой живет человек, дозрела до такой плотности и сложности, что опасностям в ней стало «тесно», и они полезли из нее, как перекисшее тесто. В Западной Европе только хлора в хранилищах накопилось более 20 тысяч летальных доз на каждого жителя. Хорошо, что реального терроризма еще не возникло, дело ограничивается спектаклями с небольшой кровью. Интенсивность потоков энергии и опасных материалов такова, что сама технология производства и жизнеобеспечения в большом городе может быть превращена в оружие массового уничтожения – и по ошибке, и сознательно. Но беда не в технике, беда в том, что городской человек не умнел в том же темпе, в каком росли потенциальные опасности техносферы – и к настоящему времени его сознание не соответствует структуре и масштабам угрозы. Оно неадекватно индустриальной действительности.
Оно неадекватно по отношению к угрозам вообще, просто срыв в отношении технологического риска нам это показал раньше, чем угрозы соединились в лавину. Это сигнал, который надо услышать и принять срочные меры. Кстати сказать, после Чернобыля на Западе ожидали, что как раз из России будет сказано важное слово, что именно у нас начнется движение к новому пониманию рисков. Так оно поначалу и было, в ходе изучения катастрофы было высказано много важных мыслей, но нас увлекла перестройка, стало не до проблем техносферы – готовился «социальный Чернобыль».
В чем же дефект сознания, который породил эти сбои? В том, что в основу индустриального разума (рациональности модерна) была положена особая конструкция, особый комплекс идей – механистический детерминизм. Смысл его в том, что мироздание представляется машиной, причем простой. Считается, что все в ней предопределено ( детерминизм ) и поддается расчету. Бог-часовщик завел пружину мироздания и больше не вмешивается, часы тикают в полном порядке.
Эта машина представляется как равновесная, процессы в ней обратимы и предсказуемы, для их понимания достаточно законов Ньютона. Адам Смит описал рыночную экономику как такую ньютоновскую машину, даже взял у ньютонианцев метафору «невидимой руки» (у них метафора «невидимой руки» обозначала гравитацию). Эта же модель была положена в основание конституции США – разделение властей, сдержки и противовесы держат эту машину в равновесии. Такой машиной, наподобие часов (или насоса) представлялся и человек. Это мировоззрение породило безответственность, особое качество человека индустриального общества. Если вокруг – простые машины, если все обратимо и предсказуемо, то нечего опасаться! Все поправимо, невидимых угроз мир не таит.
К тому же индустриальная революция породила цивилизацию огня и железа, ее кумиром стал Прометей. Прометей – титан, порождение языческого сознания, воплощение культа силы. Человек Запада посчитал себя всесильным, обрел свое второе, языческое Я. Оно проявилось уже в Ренессансе с его утопией античной свободы, потом в расцвете алхимии с ее магическим сознанием (в том числе и в алхимии денег – монетаризме ), в неоязычестве Вольтера с его криком «Раздавите гадину!» (христианство). Так в сознании была ослаблена способность предвидения угроз. Идея свободы затоптала ответственность, идея прогресса – память. Слепые вели слепых, и мир свалился в яму нынешнего кризиса индустриализма.
Как известно, в России все кризисы Запада происходят в самой бурной форме. Любую западную идею мы заглатываем и доводим до крайности. Последний раз глотнули неолиберализма, больного учения уже очень больного Запада. Есть надежда, что поправимся, но наверняка сильно исхудаем.
Для начала требуется нам вернуться на круги своя, обратиться к устоям своей культуры, которая выросла на мироощущении «симфонии» мировых религий, представленных в России, и на космическом чувстве множества народов. Эта совместимость мироощущения и позволила народам собраться вокруг русского ядра в Россию. В этом ядре для механистического детерминизма отведено небольшое место, хотя его формулы мы используем как научный инструмент. Мы должны вспомнить, что мир – не машина, а Космос, сложно построенная и хрупкая Вселенная. А мы за нее ответственны. Процессы в ней в большинстве случаев необратимы, так что мы по незнанию, по халатности или сдуру можем совершить непоправимое. В мире, обществе и человеке много непредсказуемого, чего нельзя рассчитать. А значит, что-то менять, а тем более ломать, надо с большой осторожностью. Ведь нам даже не дано предугадать, как слово наше отзовется, а тут кувалдой начали свою страну перестраивать. Вот и встают угрозы-великаны.
Чтобы эти угрозы рассмотреть, нанести на карту и подготовить оборону, нам надо прежде всего изменить тот интеллектуальный фон, на котором разыгрывается наша национальная драма. Нужно отремонтировать и почистить нашу собственную мировоззренческую матрицу – обратиться к традиционной крестьянской мудрости, которая следовала принципу минимизации рисков, а также к тому космическому чувству, из которого русская наука черпала великие идеи для понимания неравновесности, катастроф, трагичности непрерывной борьбы порядка и хаоса. С этой войны мы не можем дезертировать и не можем откупиться от противника долларами.
УГРОЗЫ ДЛЯ РОССИИ: НУЖЕН НОВЫЙ УРОВЕНЬ ОБЩЕСТВОВЕДЕНИЯ
Отметим еще одно обстоятельство, которое усугубило нашу общую слабость в предвидении рисков – у нас как раз к началу кризиса «отказало» обществоведение, общественные науки. Отказало в целом, как особая система знания (об отдельных блестящих талантах не говорим, не они определяют общий фон).
Как малые дети, ожидающие от жизни только подарков, мы извратили сам смысл науки, в том числе общественной. Она была представлена силой, смысл которой – улучшение нашей жизни, увеличение благ и свобод. На деле главная ценность науки – накладывать запреты, указывать на то, чего делать нельзя . Нельзя, например, создать вечный двигатель, за всякое благо надо платить энергией, в основном той, которую Земля накопила в своих кладовых за миллиарды лет. Это великое, но неприятное предупреждение науки.
Обществоведение обязано предупреждать о тех опасностях, которые таятся в самом обществе людей – указывать, чего нельзя делать, чтобы не превратить массу людей в разрушительную силу. Предупрежден – значит вооружен. Это оружие всем нам необходимо, чтобы провести через цепь опасностей и Родину, и тех, за кого мы в ответе.
Большие сбои мировое обществоведение стало давать уже с начала XX века. Оно, например, не увидело и не поняло опасности фашизма – сложной болезни Запада (хотя симптомов этой болезни было достаточно). Оно не увидело и не поняло признаков «бунта этничности», который вспыхнул в конце XX века. Зрение обществоведов было деформировано методологическим фильтром. Мы говорили о мировоззренческой природе этого фильтра – вере в то, что наш мир прост и устроен наподобие математически точной машине. В этой вере мы прятались, как страус, от нарастающей сложности и нестабильности.
Но у нас перестройка и хаос 90-х годов привели к поражению даже и этой механистической рациональности. Важная часть массового сознания была отброшена в зону темных, суеверных, антинаучных взглядов – Просвещение отступило. Но рациональное мышление было подорвано и в сфере профессионального знания, необходимого для жизни городского общества. Без него целый ряд важных угроз становится невидимым, наше традиционное мышление и здравый смысл не настроены на их распознание, поскольку эти угрозы порождены недавно, уже в индустриальную эпоху.

Что значит «мы не знаем общества, в котором живем»? Это как если бы капитан при начинающемся шторме, в зоне рифов, вдруг обнаружил, что на корабле пропали лоции и испорчен компас. Уже к 1988 году стало видно, что перестройка толкает общество к катастрофе – но гуманитарная интеллигенция этого не видела.
Конечно, сильное давление оказал политический интерес. Чтобы сломать такую махину, как государство и хозяйство, надо было сначала испортить инструменты рационального мышления. В рамках нормальной логики и расчета невозможно было оправдать тех разрушительных изменений, которые были навязаны стране со ссылкой на «науку». Сегодня чтение солидных, академических трудов обществоведов перестроечного периода оставляет тяжелое чувство. В них нарушены самые элементарные нормы логического мышления и утрачена способность «взвешивать» явления.
Это выразилось в уходе от осмысления фундаментальных вопросов. Их как будто и не существовало, не было никакой возможности поставить их на обсуждение. Из рассуждений была исключена категория выбора. Говорили не о том, «куда и зачем двигаться», а «каким транспортом» и «с какой скоростью». Безумным был уже сам лозунг перестройки – « Иного не дано !» Как это не дано? С каждого перекрестка идут несколько путей.
Никто не удивляется, а ведь вещь поразительная: ни один из видных экономистов никогда не сказал, что советское хозяйство может быть переделано в рыночную экономику – но тут же требовал его немедленно переделать. Хотя из самой же западной науки следовало, что к успеху могло привести только надстраивание рыночных прелестей на имеющийся фундамент (как в Японии или Китае). Нет, первым делом взорвали фундамент.
Поражали метафоры перестройки. Вспомним, как обществоведы взывали: «Пропасть нельзя перепрыгнуть в два прыжка!» – и все аплодировали этому сравнению, хотя были уверены, что в один прыжок эту пропасть перепрыгнуть не удастся. Не дали даже спросить, а зачем вообще нам прыгать в пропасть. Разве где-нибудь кто-то так делает, кроме самоубийц? Предложения «консерваторов» – не прыгать вообще, а построить мост – отвергались с возмущением.
Трагедия в том, что дело было не в злонамеренности экономистов, их прогнозы отражали общую структуру мышления, которая мало в чем изменилась. Академики, экономисты и социологи, предлагали меры, которые были бедствием для миллионов людей и уничтожали огромное национальное богатство, – и не видели опасности. Вот, Н.П. Шмелев утверждал в 1989 году: «Фундаментальный принцип всей нашей административной системы – распределять! Эту систему мы должны решительно сломать».
Вдумайтесь только! Ведь распределение – лишь одна из множества функций «всей нашей административной системы». Почему же эту систему надо сломать, причем решительно? Ведь при этом будет разрушено множество структур, которые выполняют другие функции, помимо распределения. Да и вообще, разве в обществе нет необходимости распределять ? Вот, например, государственный бюджет – типичная система распределения. Представьте себе, что ее решительно сломали. Как бы к этому отнесся сам Н.П. Шмелев, директор Института РАН?
Точно так же была исключена проблема угроз и рисков из обсуждения программы приватизации промышленности. Навык их предвидения сумели изъять из массового сознания. Да, подавляющее большинство граждан с самого начала не верило, что приватизация будет благом для страны и для них лично. Но 64 % опрошенных ответили: «Эта мера ничего не изменит в положении людей».
Это – признак глубокого повреждения разума. Как может приватизация всей промышленности и, прежде всего, практически всех рабочих мест ничего не изменить в положении людей! Как может ничего не изменить в положении людей массовая безработица, которую те же опрошенные предвидели как следствие приватизации! Действительно, приватизация (вместе со всеми идущими «в одном пакете» мерами) почти моментально привела к спаду производства вдвое и вытеснила с заводов и фабрик России 9 млн. рабочих и инженеров. Приватизация означала важный исторический выбор, кардинальное изменение жизнеустройства всего народа – а люди воспринимали ее как безвредное техническое решение. Мысленная операция прогнозирования угроз была исключена из мышления граждан. Такое восприятие реальности было навязано им огромным массивом выступлений авторитетных персон.
В целом, мины, заложенные в 90-е годы, дозревают до того, чтобы начать рваться, только сейчас, уже в XXI веке. Главный вал отказов, аварий и катастроф придется на то поколение, что сегодня входит в активную жизнь. Большинство опасностей, предсказанных специалистами при обсуждении доктрины реформ в начале 90-х годов, проявились. Однако их развитие оказалось более медленным, чем предполагалось. Большие системы, сложившиеся в советское время, обладают аномально высоким запасом «прочности». Природа этой устойчивости не выявлена и ресурсы ее не определены. Это создает опасную неопределенность, поскольку исчерпание запаса прочности может быть лавинообразным и момент его предсказать трудно.
Природа и источники рисков и угроз в условиях нашего кризиса не стали предметом ни научных исследований, ни общественного диалога. Ячейки таких исследований «ушли в катакомбы».
Большие опросы социологов, проведенные начиная с 2002 года, показали, что практически на всей территории России граждане примерно одинаково видят угрозы. Они выделяют три сходных по значимости блока: кризис власти и управления (около 35 % опрошенных); потеря российским обществом смысловых координат своего развития (31 %); гегемонистская политика США и их стремление к мировому господству (30 %). То есть, большинство опрошенных считает главными угрозы, порожденные кризисом мировоззрения, кризисом государственности и ухудшением положения России в мире.
Эти опросы выявили наличие практически единого мнения о том, что главные угрозы являются следствием изменений, произошедших в жизни общества после 1989 года. Важно подчеркнуть, что это признают и те, кто разбогател в результате реформ, и те, кто впал в бедность. Угрозы эти, следовательно, имеют общенациональный характер.
Но это видение угроз слишком размыто, абстрактно. Из него нельзя вывести определенную позицию – угрозы лишь ощущаются как что-то надвигающееся на нас в тумане. Конечно, в этой вводной главе мы кратко затронули лишь самые общие причины той слабости, которая поразила наше общество в выполнении им одной из важнейших для жизни функций – предвидения угроз и опасностей. Об остальных причинах будем говорить при обсуждении тех конкретных, осязаемых или уже созревших угрозах, с которыми наша страна входит в столкновение в начале XXI века.
ЯДРО СИСТЕМЫ УГРОЗ ДЛЯ РОССИИ
Для нашего разговора полезно выделить те угрозы, которые составляют ядро системы опасностей для России в нынешней фазе кризиса. Кризис России – системный. В ходе таких кризисов страдают и элементы, и связи всех систем страны (причем, как правило, самая уязвимая часть систем – связи ).
Одним из критериев выделения главных угроз служит степень, в которой реализация угрозы может повлечь за собой лавинообразные цепные процессы распада, угрожающие гибелью целого. Такие угрозы можно считать критическими. Слово «гибель» в приложении к таким большим системам, как цивилизация, страна, народ, в большинстве случаев надо понимать как метафору (если речь не идет о природных катаклизмах, угрожающих самому существованию обитаемой Земли).
В ходе длительных обсуждений нами составлен такой перечень из дюжины фундаментальных угроз. Здесь мы их перечислим, а затем некоторые из них подробнее разберем в следующих главах.
1. Угроза распада ( демонтажа ) народа и дезинтеграции общества
Это – разрыв связей, соединяющих людей в народ, а также порча механизмов, которые ткут эти связи, «ремонтируют» и обновляют их. Народы – продукт культуры, результат творческой работы многих поколений. Связи, стягивающие людей в народ, поддаются изучению, а значит, и воздействию с целью их ослабления, преобразования и разрыва. Современная антропология служит научной основой и для создания технологии таких воздействий.
Ядро России – русский народ, который и сам вобрал в себя множество племен. Их «сплавило» Православие, общая историческая судьба с ее угрозами и войнами, русское государство, язык и культура. К середине XX века народ исторической России сложился в полиэтническую гражданскую нацию – советский народ. Операция по демонтажу советского народа с конца 80-х годов ударила прежде всего по его русскому ядру, но также и по связности других народов России. Эта операция продолжается и порождает главную на сегодня угрозу для России.
Народ – субъект истории и держатель страны. Разрыхление его связности лишает его надличностной памяти, разума и воли. Отсюда – кризис всех других систем. В частности, возникает угроза деградации главных социокультурных общностей России. Идет интенсивный процесс деклассирования крупных контингентов трудящихся и распад многих профессиональных сообществ. Так, уже произошли резкое количественное сокращение и утрата системных свойств общностей промышленных рабочих и квалифицированных организованных работников сельского хозяйства, научно-технической интеллигенции.
Демонтаж народа России в острой фазе проводился посредством экономической и информационно-психологической гражданских войн. Сейчас размонтированы верхние слои связей, основа цела, но угроза ее деградации нарастает.
2. Аномия
Аномия (букв, беззаконие, безнормность ) – это социальная и духовная патология, распад человеческих связей и дезорганизация общественных институтов, массовое девиантное и преступное поведение. Это состояние, при котором значительная часть общества сознательно нарушает известные нормы этики и права. Говорят, что «в своих крайних формах аномия означает смерть общества».
Целые социальные группы в состоянии аномии перестают чувствовать свою причастность к обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения.
Пусковым механизмом этого цепного процесса стала «культурная травма», нанесенная населению радикальными изменениями. В качестве основной причины аномии называют социально-экономические потрясения и обеднение большой части населения. Часто указываются также чувство несправедливости происходящего и невозможность повлиять на ход событий. В социологии дается описание широкого спектра проявлений аномии, от самых мягких – конформизма и мимикрии до немотивированных убийств и самоубийств. Эти проявления начались на ранних стадиях реформы, и общество было к ним не готово.
Даже в годы заметного улучшения экономического положения страны и роста доходов зажиточных групп населения степень проявления аномии снижалась незначительно. Своей бесчувственностью в социальной политике власть вкупе с «бизнесом» создали предпосылки для аномии, которая перемалывает российское общество. Крайнее выражение аномии – чрезмерно высокий уровень преступности (особенно с применением насилия) и числа самоубийств.
3. Угроза распада системы межнациональных отношений (« общежития народов »)
Россия за четыре века создала особый тип сосуществования множества народов и народностей в одном государстве. Он принципиально отличается от моделей других цивилизаций. Восточные славяне, соединяясь в русский народ, нашли способ собрать на огромном пространстве империю неколониального типа.
Здесь не было этнических чисток и тем более геноцида народов, не было планомерной насильственной ассимиляции, не создавался «этнический тигель», сплавляющий все народы и племена в новую нацию, не было и апартеида, закрепляющего разные народы в разных цивилизационных нишах.
С конца 80-х годов XX века механизм, который скреплял эту систему, переживает кризис. Один из главных ударов, имевших целью преобразование советского жизнеустройства, был направлен на механизм, который скреплял систему совместной жизни этнических общностей России. В ходе этой программы возникли и стали вызревать две угрозы: превращение этнического сознания нерусских народов из «русоцентричного» в этноцентричное; нагнетание русского этнонационализма, ведущего к разделению и архаизации народов («трайбализации»).
В условиях социального кризиса и трансформации национальных государств под давлением глобализации возникают интенсивные потоки этнической миграции, создающие новый, конфликтогенный фон межнациональных отношений. При дальнейшем развитии указанных угроз России грозит «молекулярная» этническая война всех против всех и регрессивный распад больших народов (откат к племенным структурам).
4. Угроза деградации культуры рационального мышления
Для жизни индустриальной страны нужно массовое овладение инструментами рационального мышления – адекватным современной реальности языком, навыками логических умозаключений, «духом расчетливости» (меры), навыками рефлексии и проектирования. Все эти инструменты и навыки были сильно повреждены в ходе тяжелого длительного кризиса.
Сейчас сознание общества, в том числе его экономической и политической элиты, хаотизировано и не справляется с задачами, которые ставят императивы восстановления и развития. Резко снизилось качество решений и управления, возникли аномальные зоны, где принимаются наихудшие решения из всех возможных. Самопроизвольного устранения повреждений не происходит, инерция деградации рационального сознания велика. Дальнейшее развитие этого процесса – всеобщая угроза.
5. Ухудшение здоровья и снижение культурного уровня населения
Реформа нанесла тяжелый урон населению. Ухудшилось физическое и психическое здоровье большинства граждан России всех возрастов и социальных групп – народ болен в прямом смысле слова. Очень высока доля детей, которые рождаются больными или заболевают после родов. Растет заболеваемость «социальными» болезнями (особенно туберкулезом).
Снижаются формальные и качественные показатели уровня образования, появляются ниши невежества и мракобесия. Упала до красной черты и продолжает падать квалификация главных групп работников. Подорвана способность населения к самоорганизации.
Возникли общности, «подгрызающие» структуры цивилизации. Наступает «цивилизация трущоб», обитатели которых привыкают к своей новой культуре.
Эти процессы не останавливаются или стабилизируются на слишком высоком уровне угрозы.
6.  « Внедрение » системы потребностей, несовместимых с реальностью России
«Экспорт потребностей» – один из главных видов оружия в цивилизационных войнах Запада против «варваров». Теперь оно применяется против России. Два десятилетия ведется интенсивная идеологическая кампания по дискредитации ценностей непритязательности, средствами масс-культуры внедряются стереотипы западного общества потребления с его шкалой престижа. Навязанные рекламой недоступные стандарты потребления и несбыточные желания вызывают массовую фрустрацию и девиантное поведение, особенно в среде молодежи. Когда в стране «ускользает национальная почва из-под производства потребностей» (Маркс), народ чахнет и впадает в тоску.
Эта операция информационно-психологической войны против России продолжается и разрывает связи солидарности людей, без которой не преодолеть кризиса.
7. Угроза деградации системы власти и управления
Страна – как самолет, а власть и управление – его экипаж. От его квалификации, здоровья и совести зависит жизнь страны.
За 90-е годы произошло глубокое падение качественных характеристик и кадров управления, и всей системы управления в целом.
На высокие посты пришли люди, не имевшие представления о системах, которыми они должны были руководить. Из-за непрерывных административных перестроек и кадровых перемещений эти люди не связывают свое будущее с конкретным объектом управления и не осваивают знание о нем. Зачастую они занимают вынужденно агрессивную позицию по отношению к специалистам, что ухудшает качество решений.
Из всех социальных групп именно у состава высшего эшелона управления поражение рационального мышления сопровождается самым резким отрывом от здравого смысла. Это усугубляется расширенным воспроизводством коррупции.
Государственный инстинкт заставляет чиновников тянуть лямку, однако эта угроза нарастает, поскольку процесс деградации вышел в режим самоускорения, а программы лечения нет. Само появление такой программы уже требует чрезвычайных мер.
8. Кризис легитимности власти и угроза « оранжевых » переворотов
Постсоветская власть не может преодолеть кризис легитимности – нехватку авторитета, уверенности граждан в том, что эта власть гарантирует жизнь страны и народа. Как следствие, недостаточна активная поддержка власти со стороны большинства. До предела сузилась социальная база власти – ее кадры отбираются из узкого слоя «своих».
Кризис легитимности был смягчен с приходом В.В. Путина, который получил огромный кредит доверия. Это служило стабилизирующим государство фактором и являлось важным ресурсом в преодолении кризиса. Но этот ресурс растрачивается, и кризис углубляется, пока в латентной форме, однако с опасными срывами. Высокий рейтинг президента или главы правительства при очень низком доверии к правительству (формула «добрый царь – злые министры») – симптом риска.
Множество опросов последних лет показали высокую степень отчуждения населения от власти. По многим проблемам в массовом сознании сложилось мнение, что власть действует не во благо населения, а во вред ему.
Возникло неустойчивое равновесие, дестабилизация которого может быть достигнута сравнительно небольшими воздействиями. Культура и квалификация властной верхушки и ее интеллектуальных бригад не отвечают тем вызовам, которые содержатся в современных «оранжевых» технологиях.
Эти технологии позволяют со сравнительно небольшими затратами создавать контролируемые политические кризисы. Единственный способ для власти преодолеть эту угрозу – пойти на честный и открытый общественный диалог, но это сопряжено с рядом сложных политических и методологических проблем.
Недостаток легитимности делает российскую власть уязвимой – ее можно измотать непрерывной чередой политических провокаций и спектаклей. Угроза, что Россию столкнут в новый виток хаоса, велика.
9.  « Раскрытие » России и угроза оттока ее ресурсов, необходимых для собственного воспроизводства
До последнего времени экономика России складывалась по типу «семейного хозяйства», которое принципиально отлично от «рыночной экономики». В семье ресурсы и усилия не продаются и покупаются, а складываются. Реформа последних двадцати лет еще не смогла полностью преобразовать тип хозяйства России. Но хозяйство семьи нельзя «раскрывать» внешнему рынку, действующему на принципе максимизации прибыли предпринимателя – он высосет из «семьи» все средства.
Внешняя торговля должна регулироваться исходя из принципа максимизации выгоды целого (страны). С начала реформы за рубеж стали переправляться большие объемы ресурсов, дефицитных для развития и даже поддержания отечественного хозяйства (особенно капиталов, сырья и энергоресурсов в разных видах – нефти и газа, металлов и удобрений). Экономическая система стала настроена на субоптимизацию отдельных предприятий. Принятие норм ВТО в нынешнем состоянии чревато усилением этой тенденции. Возникнет угроза утраты ряда системообразующих отраслей производства и направлений научно-технической деятельности.
10. Угроза утраты школы и науки
Школа – «генетический механизм» национальной культуры. Ее главная задача – не обучение техническим навыкам, а воспитание – передача следующему поколению неявного знания и нравственных устоев, накопленных за века народом. Российская школа, в основу которой положена модель, выработанная за полтора века в русской культуре, строит и воспроизводит большую российскую нацию. Попытка слома национальной школы приводит к тяжелейшему культурному кризису и длительному хаосу. Такая попытка и предпринята в России с начала 90-х годов. Даже частный, хотя и принципиальный, элемент реформы – ЕГЭ – вызвал большую напряженность в обществе и устойчивое осознанное неприятие.
Смысл школьной реформы – заменить культурный и социальный тип русской школы на тип западной школы, выработанный в ходе Великой Французской революции. Западная школа воспроизводит не народ, а классы. Это «школа двух коридоров» – один для производства «элиты», другой – для «массы». Выходят из школы люди двух разных культурных типов. Ликвидации русской школы сопротивляются и учителя, и родители. Это сопротивление стихийное и неорганизованное, но упорное. Если его одолеют, это нанесет России очень большой ущерб.
То же самое можно сказать о высшем образовании и о науке. Их Россия выращивала 300 лет. Они устроены по-иному, нежели на Западе. Так, вузы России «производили» специфический тип специалиста – российскую интеллигенцию. Переход к Болонской системе, требующий изменения социального уклада вуза и программ обучения, означает смену культурного генотипа образованного слоя России.
Точно так же, социальный уклад и организация науки России, адекватные ее культуре и государственности, обеспечивали высокую жизнестойкость научного сообщества в самых трудных условиях и специфический «русский стиль», позволявший решать крупные проблемы с очень скромными средствами. Он сделал возможными и успехи в развитии России, и ее военные победы. Русская наука – замечательное культурное явление, достояние человечества.
Теперь наука – один из необходимых устоев России как цивилизации, без нее нам уже не сохраниться. Очень многие виды знания, которое добывают и хранят ученые России, нельзя купить за границей ни за какие деньги. За 90-е годы нашу науку почти задушили, но ее еще можно возродить. Однако начинается новый виток «реформы» с целью сломать культурный генотип русской науки и превратить ее в «маленький рентабельный бизнес».
Утрата сложившихся в России высшей школы и науки грозит глубокой деформацией общества и потерей культурной независимости с неопределенными перспективами.
11. Угроза деградации производственной системы и систем жизнеобеспечения
Реформа привела к спаду производства примерно вдвое (в машиностроении в 6 раз). Последние 8 лет (за исключением периода начавшегося в 2008 году нового кризиса) наблюдался прирост – в основном благодаря загрузке простаивающих мощностей. Но параллельно идет неумолимый процесс старения и выбытия основных фондов и мощностей при отсутствии инвестиций, достаточных для их капитального ремонта, восстановления и модернизации.
Вложения средств в последние двадцать лет несоизмеримы с масштабами провала. Латание дыр и чрезвычайные аварийные меры не компенсируют массивных процессов старения и деградации. Программы восстановления основных фондов и всей производственной ткани страны нет. Состояние многих систем близко к критическому, и в любой момент может начаться лавинообразный процесс отказов и аварий с тяжелыми последствиями.
Деградация систем жизнеобеспечения по своему типу это такой же процесс, как и разрушение производственной базы. Разница в том, что при остановке многих производств мы можем сколько-то времени протянуть за счет продажи нефти и газа, а при массовом отказе теплоснабжения замерзнем в первую же холодную зиму. А на грани такого отказа – целые блоки ЖКХ. За 90-е годы из ЖКХ изъяли амортизационные отчисления, не велся капитальный ремонт жилья, не перекладывались трубы водопровода и теплосетей. Попытка переложить эти расходы на население или местное самоуправление несостоятельны, привлечь в эту сферу частный капитал трудно из-за ее убыточности.
Разумный выход – начать большую восстановительную программу. Альтернатива этому – разделение народа на меньшинство в коттеджах с автономным жизнеобеспечением и большинство в трущобах.
12. Угроза ликвидации русской армии
Армия – ключевая опора любой цивилизации. Это – важная ипостась народа. Свою современную армию Россия выращивала, как и науку, 300 лет. В армии воплощены главные смыслы и коды культурных ценностей и мировоззренческих установок. С 1991 года делаются попытки изменить культурный тип российской армии, превратить ее в «силовую структуру», равнодушную к проблеме добра и зла. Армию – защитницу народа хотят переделать в профессиональное «охранное предприятие».
Это пока не удается и, скорее всего, не удастся. Но вынуть из армии духовный стержень и лишить боеспособности возможно. Так получилось во многом потому, что мы не желали понять, чем наша армия отличается от наемных западных армий, что именно в ней так стремятся сломать. Потеря своей национальной армии – фундаментальная угроза. Эта угроза может при ее реализации вызвать мультипликационный эффект распада многих культурных норм.

Продолжение следует.

0

3

Продолжение.

Глава 2 ЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ РОССИИ КАК ЦИВИЛИЗАЦИИ

Мы говорим об угрозах для России как целого. Самой крупной целостностью будем считать Россию как цивилизацию. В большинстве рассуждений ее размеры будут совпадать у нас с размерами страны, но в ряде важных смыслов пространство цивилизации выходит за географические границы Российской Федерации – например, такая важнейшая система цивилизации как русская культура.
Здесь мы не будем вдаваться в вечную дискуссию о том, что такое цивилизация. Напомним лишь элементарные сведения и наметим те рамки, в которых будет вестись наш разговор. Под Россией как цивилизацией мы понимаем большую и устойчивую (долговременную) систему, собравшую на общей мировоззренческой и социальной матрице большое число культурных и этнических общностей вокруг общего (системообразующего) ядра – русского народа и русской культуры.
В Новое время, по мере того как складывалась современная западная цивилизация («Запад») и колониальные империи, в западной общественной мысли возникло различение двух образов жизни человека – цивилизованного и дикого. В XVIII веке и вошло в обиход слово «цивилизация» (во французском языке). Цивилизацией называли общество, основанное на разуме и справедливости.
С самого возникновения понятия оно означало оппозицию «цивилизация – Природа» и «цивилизация – дикость» (иногда выражаются мягче – варварство). Считалось, что в пределах западной культуры человек живет в цивильном (гражданском) обществе, а вне этих пределов – в состоянии «природы». Представление о гражданском (цивильном) обществе возникло в т. н. натуралистической школе политической мысли, которая противопоставляла «естественное» общество ( societas naturalis ) «цивилизованному» или гражданскому ( societas civilis ) [1] .
В начале XIX в., в ходе становления мировой колониальной система (первая волна «глобализации») возникла «этно-историческая концепция цивилизаций», согласно которой у каждого народа – своя цивилизация. В ином смысле словом «цивилизация» стали обозначать стадию развития общества, следующую за дикостью и варварством. Говорят «человеческая цивилизация», понимая ее как результат прогрессивного развития человечества в целом. В романтической историографии XIX в., с ее апологией «почвы и крови», стало развиваться понятие локальных цивилизаций.
В трудах Данилевского, Шпенглера, Тойнби и Сорокина были предложены признаки и критерии для выделения и различения «локальных» цивилизаций. Сложился цивилизационный подход к взгляду на историю. Из него исходили философы и политики, даже исповедуя более абстрактные формационные подходы (это видно в трудах самого Маркса). Изучение истории, развития и актуального состояния стран в рамках цивилизационного подхода стало частью рационального, в том числе научного, знания.
Государственная власть вырабатывает доктрину своей политики и принимает стратегические решения исходя из цивилизационных представлений о своей стране. В Средние века эти представления выражались на языке религии, в Новое время были выработаны светские понятия – культура и цивилизация, нация и национальная идея, геополитика.
В XX веке было уже невозможно представить себе рациональные действия власти большой страны без того, чтобы определить ее цивилизационную принадлежность и траекторию развития. В переломные моменты именно здесь возникают главные противоречия и конфликты, доходящие до гражданских войн. В таких цивилизационных кризисах активную роль всегда играет государство, переживая при этом внутренние расколы и конфликты.
В России начала XX века западники и славянофилы, монархисты и либералы, большевики и меньшевики, эсеры и анархисты мыслили о стране и ее будущем в понятиях цивилизации. Их программы, направленные, казалось, на разрешение чисто социальных и политических противоречий, на деле представляли собой разные образы будущего, разные цивилизационные проекты. Результатом их сопоставлений, столкновений и синтеза стал советский проект.
В основном споры шли о проекте модернизации России, то есть о ее развитии во взаимодействии с Западом, но уже у большевиков в картине мироустройства на арену выходят цивилизации Востока. Цивилизационное строительство СССР шло под влиянием концепции евразийства – учения, в котором был систематизирован и «онаучен» длительный опыт формирования и развития Российской империи как евразийской цивилизации.
Цивилизация – категория сопоставительная. Мы понимаем ее как систему отличий нашей цивилизации от иных, а схожие черты (которых, разумеется, большинство у всех культур и народов) воспринимаются как фон, о них практически не говорят. Сравнение «Россия – Запад» или «Франция – Англия» в цивилизационном плане ведется как оппозиция образов (этот подход и называется оппозиционизм ), а часто и как «конфликт», понимаемый в широком смысле.
В дальнейшем мы будем исходить из того, что Россия – одна из больших локальных цивилизаций со всеми необходимыми атрибутами. Она, однако, переживает длительный цивилизационный (системный) кризис [2] .
Учтем также, что цивилизации, будучи большими системами, могут или развиваться, или деградировать. Застой не может быть длительным стационарным состоянием цивилизации. Признаки деградации некоторых структур цивилизации появляются раньше, чем у систем более низкого уровня сложности (например, стран). Так, уже в 70-е годы проявились системные признаки кризиса индустриализма как «матрицы» основного уклада жизнеустройства промышленно развитых стран. Тогда и возникла концепция «третьей волны» цивилизации, постиндустриализма и постмодернизма. Какого-то глубокого кризиса отдельных систем конкретных стран и государств (например, политических и экономических) еще не чувствовалось.
Точно так же в 70–80-е годы и экономика, и военная мощь СССР были на подъеме, но мировоззренческая основа всего советского цивилизационного проекта явно погружалась в кризис. Его природу было трудно описать в терминах формационного подхода, и приходилось давать ему неадекватные объяснения вроде «краха экономики» или «отсутствия многопартийности».
Угрозы цивилизации выглядят как факторы снижения ее « жизнеспособности ». Понятие «жизнеспособность» в отношении цивилизации как продукта культуры (творчества больших социально и этнически организованных масс) есть метафора . Она предполагает состояние нежизнеспособности, которое ведет к смерти цивилизации. В реальной истории речь идет не о гибели цивилизаций, а об их глубокой перестройке (смене формата). С этой оговоркой и будем применять слово жизнеспособность.
В обыденное сознание вошел образ гибели цивилизации. Приводятся примеры таких исторических событий – гибель Древнего Египта или Рима, гибель цивилизаций майя и ацтеков уже на заре Нового времени. Иногда предсказывают и гибель России как цивилизации.

Это, думаю, надо понимать как художественные образы. В жестких, строгих понятиях эту гибель представить трудно. Ее мы воспринимаем лишь много веков спустя, оглядывая историю в длинном времени. На деле всегда имеет место постепенное смешение культур и населения, которое современниками не воспринимается как гибель цивилизации (точнее, гибель воспринимается как метафора). Древний Рим «погибал» четыре века, а затем переформатировался в Священную Римскую империю с латынью как общим языком церкви, культуры и образования, философией Аристотеля и множеством унаследованных от Рима ценностей. Византия тоже «погибала» три века, а цивилизация ацтеков и до сих пор активно «участвует» в жизни Мексики – достаточно посмотреть настенную живопись Мехико или почитать литературу.
Даже самое страшное нашествие или ядерная война не могут «уничтожить» Россию или ее народ. Но они могут настолько изменить материальные и культурные условия бытия народа России, что произойдет разрыв непрерывности в развитии сложившегося в России жизнеустройства. Это значит, в короткое по историческим меркам время Россия будет так «переформатирована», что наши предки, «взглянув с небес», ее бы не узнали – даже если бы названия городов и имена людей остались прежними. Гибель России – это «стирание» ее центральной мировоззренческой матрицы и ценностной шкалы. Такая катастрофа очень маловероятна, но одновременная деградация многих системообразующих для России структур делает ее в принципе возможной.
Каков эффект буквального понимания метафоры «гибели России»? Он выражается в том, что все двадцать лет тяжелого кризиса все внимание общества направлено на конъюнктурные, злободневные проблемы и отвлечено от фундаментальных угроз. Все мы увлечены необходимостью спасать Россию от немедленной гибели, и нет времени задуматься о массивных медленных процессах, которые подтачивают ее основания. Давайте взглянем на ход событий в более долгой перспективе, подумаем о подготовке оборонительных рубежей против угроз, которые еще не подошли вплотную.
Здесь мы не ставим целью представить всю систему процессов и явлений, определяющих жизнеспособность нынешней России. Тем более невозможно предложить в краткой главе систему параметров, индикаторов и критериев, позволяющих адекватно оценить состояние нашей цивилизации и динамику изменения ее жизнеспособности. Мы говорим о подходе к решению этих задач, над которыми все мы так или иначе думаем. Этот подход будем пояснять общеизвестными фактами, приводимыми лишь в качестве примеров.
По мере возможности не будем применять и аналогию цивилизации с организмом. Биологическая метафора предлагает слишком похожий образ, и мы невольно впадаем в гипостазирование – принимаем понятие за реальную устойчивую сущность. Будем использовать простую аналогию, полезную для структурирования проблемы – живучесть корабля. Представим себе Россию как корабль, плывущий во времени и в многомерном пространстве бытия. Эта механическая метафора не слишком вульгаризирует проблему и в то же время не позволяет забывать, что это всего лишь метафора.
Читаем: «Живучесть судна – способность судна при получении повреждений сохранять свои эксплуатационные и мореходные качества».
В чем сходство, допускающее эту аналогию? Корабль и цивилизация – сложные конструкции. Обе они – продукт культуры, а не «организмы», которые есть творение Природы (или божественных усилий). Корабль и цивилизация движутся во внешней среде, отграниченные от нее специально и сложно построенными барьерами, через которые осуществляется «обмен веществ, энергии и информации» со средой. Эта среда подвижна и бывает агрессивной, создавая угрозы (вызовы), чреватые гибелью. Гибелью грозят и столкновения с «гомологом» – кораблем (иногда целенаправленно вражеским) или цивилизацией. Обе системы живучи только в том случае, если они обладают:
– «корпусом» и его инфраструктурой («переборками», системами транспорта, связи и пр.);
– источником энергии и двигателем достаточной мощности;
– средствами познания окружающей реальности (навигационными инструментами, картами и лоциями, радиолокаторами и эхолотами, информационными средствами);
– средствами защиты (оружие, боеприпасы, кадры и организация);
– сплоченной и мотивированной общностью людей с необходимой структурой ролевых функций (команда, нация и т. д.);
– управляющей и организующей подсистемой, задающей цель, курс, способ действий.
Порча, деградация или поломка всех этих подсистем ведут к снижению живучести (жизнеспособности). Это снижение, приближаясь к критическому порогу, грозит «гибелью».
Конечно, есть подсистемы цивилизации, которые находятся за рамками аналогии с кораблем. Корабль живет недолго, он легко выдерживает ремонт и «пересборку» (например, замену машины, капитана и команды) без утраты его идентичности. Иное дело – цивилизация.
Например, жизнеспособность цивилизации как системы, существующей в «большом времени», требует ее постоянного воспроизводства. Оно в высшей степени зависит от « генетического аппарата » и механизмов репродуктивной функции. Если все механизмы, которые обеспечивают воспроизводство цивилизации, начинают давать сбои или повреждают ее генетические программы, цивилизация может быть переформатирована (вплоть до «гибели») за два-три поколения, то есть, за полвека – даже при удовлетворительном функционировании остальных механизмов и агрегатов.
При обсуждении проблемы жизнеспособности России придется оценивать состояние ее систем. Для оценки систем нужны показатели (индикаторы). Это измеримые параметры, надежно связанные с интересующими нас величинами, которые трудно измерить непосредственно (латентными величинами). Так, в словаре сказано о корабле: «Живучесть судна определяется его плавучестью, непотопляемостью, остойчивостью, взрыво– и пожаробезопасностью».
Все эти показатели – хорошие метафоры для нашей темы. Вот, плавучесть, то есть «способность судна плавать при заданном количестве погруженных на него грузов. Плавучесть судна характеризуется водоизмещением судна и запасом плавучести». Россия – огромная цивилизация (велико водоизмещение этого корабля), но для некоторых исторических вызовов «запаса плавучести» ей не хватало.
Например, корабль «Российская империя» не смог вынести груза «капиталистической модернизации» – балласт сословного общества и ряда несовместимых с западным капитализмом структур слишком уменьшил плавучесть. Ее запаса не хватило, чтобы выдержать I Мировую войну и революцию.
«Холодная война» оказалась избыточной нагрузкой для СССР, выдержать ее не хватало «запаса плавучести». В принципе, была возможность его увеличить, если бы эта проблема была понята государством и обществом. Однако «капитаны» после смерти Сталина ошиблись в оценке этого показателя в 60–70-е годы. Они как будто забыли простую истину: «Водонепроницаемость судна – способность наружной обшивки, некоторых переборок, палуб, дверей и крышек люков судна не пропускать воду, обеспечивая его плавучесть».
Именно это условие и выполнял СССР, закрывая себя «железным занавесом». Сталинизм какое-то время обеспечивал «водонепроницаемость судна» при помощи «наружной обшивки, некоторых переборок, палуб, дверей и крышек люков». Он вынужден был делать это из тех материалов и теми средствами, которые тогда были в наличии.
Чтобы устраивать гласность, надо было сначала увеличить «запас плавучести» или уменьшить нагрузку. Но главное, надо было обеспечить «водонепроницаемость судна». Если «железный занавес» устарел и не годился для нового общества и агентов внешней среды, следовало изготовить наружную обшивку из иного материала. Но капитаны 80-х годов просто пробили дыры в обшивке, палубах и люках – и утопили корабль. Живучесть СССР как цивилизационной ипостаси России была подорвана ошибочными (или вредительскими) действиями капитанов и офицеров «корабля» – до того как был исчерпан запас плавучести.
Россия вынырнула после «демократической революции» в виде обрубка, уродливо переформатированная «ельцинизмом». Теперь ее жизнеспособность определяется действиями команды и теми штормами, которые могут возникнуть во внешней среде по не зависящим от нас причинам.
Важнейший индикатор живучести – непотопляемость судна. Это «способность судна после затопления части помещений оставаться на плаву и сохранять остойчивость».
Стоит заметить, что учение о непотопляемости было создано в начале XX века С.О. Макаровым и А.Н. Крыловым. Проблема была настолько важна, что А.Н. Крылов изложил свои представления С.О. Макарову телеграммой 16 февраля 1903 года. Концепция была развита советскими учеными и представляет эвристическую ценность и для нашей проблемы.
Так, в своей телеграмме А. Н. Крылов особо подчеркивал значение остойчивости и формулировал принципы ее повышения, прежде всего, расположения переборок, разделяющих трюмы на отсеки. Он писал: «Водоотливная система бессильна в борьбе с пробоинами… Принцип же подразделения должен быть тот, чтобы плавучесть утрачивалась ранее остойчивости – короче, чтобы корабль тонул, не опрокидываясь».
Корабль должен тонуть, не опрокидываясь ! Это важная формула. Достойно тонуть, не справившись с непосильным вызовом – значит равномерно исчерпать весь потенциал жизнеспособности. Во время перестройки СССР именно «перевернулся», чего почти никто не мог и ожидать, настолько большим еще был запас плавучести. Остойчивость была утрачена раньше плавучести.
Скажем об этом важном индикаторе. «Остойчивость судна – способность судна противостоять внешним силам, вызывающим его крен или дифферент, и возвращаться в первоначальное положение равновесия после прекращения их действия».
В приложении к России мы можем вспомнить большие бури – революцию 1917 года и Великую Отечественную войну. В обоих случаях корабль «Россия» продемонстрировал поразительно высокую остойчивость. В 1917 году Российская империя легла на дно, но не опрокинулась, и была быстро поднята, «отремонтирована» и модернизирована под флагом СССР. А при Горбачеве «корабль» перевернулся.

Было бы полезно провести сравнительный анализ этих трех случаев, проведенный без давления идеологических догм и уже без гнева и пристрастия – как анализируются технические аварии и катастрофы.
Цивилизация и вызовы. Системы цивилизации, как и корабля, надо оценивать не в благополучные периоды, а в те моменты, когда они должны отвечать на вызовы. Живучесть корабля проверяется штормом. В этот момент и следует оценивать или даже измерять главные показатели живучести, о которых говорилось выше. Для исторических вызовов, с которыми сталкивается цивилизация, остается полезным сравнение с кораблем. Так, в конце XX века Россия, уже будучи ослаблена собственным кризисом, вошла в зону « шторма » – общего кризиса индустриализма. Этот шторм ее и сегодня треплет, и она несет тяжелые потери потому, что в 90-е годы сбросила с себя все защитные устройства – от водонепроницаемой обшивки до люков и перегородок.
А в 1941 году на Россию (СССР), только-только вставшую на ноги после семи лет тяжелейшей войны, надвинулся даже не шторм, а ураган нашествия фашистской Германии, усиленной потенциалом всей континентальной Западной Европы. Сила его была колоссальна, но наш корабль выдержал – вот и учебный материал для оценки советских систем. Война – экзамен, очищенный от идеологии.
Вот важная система цивилизации – служба распознания и оценки вызовов. Это «прибор ночного видения» цивилизации. Можно предложить индикатор его оценки – достоверность предвидения, интервал времени между моментом распознания угрозы и моментом ее реализации. Например, форсированная индустриализация СССР началась (и была принята обществом) именно под девизом «осуществить за 10 лет, иначе нас сомнут». Скелетом промышленной системы сделали ВПК, а вся технологическая база, вплоть до макаронных фабрик, изначально имела «двойное назначение». На войну был рассчитан и поворот начала 30-х годов к «патриотическому воспитанию» – столь резкий, что он поразил эмиграцию [3] .
Удивительный по нынешним временам уровень предвидения был присущ и атомной программе. Вот ее график:
– записку с идеей этой программы подал в правительство В.И. Вернадский в 1910 году, на нее не обратили внимания;
– ВСНХ предложил Академии наук организовать исследования в этой области 29 марта 1918 года;
– в начале 1922 года заработал завод по производству радия;
– первый ускоритель элементарных частиц был пущен в 1922 году;
– в 1938 году в АН СССР была образована Комиссия по атомному ядру, ее планы предусматривали строительство большого ускорителя в 1941 году и добычу 10 т урана в 1942–1943 годы;
– первая статья о делении ядер при бомбардировке нейтронами (в Радиевом институте) была представлена в журнал «Доклады Академии наук» всего через два месяца после публикации об открытии в 1939 году деления ядер.
– в ноябре 1942 года И.В. Сталин в беседе с академиками А.Ф. Иоффе и В.И. Вернадским поставил вопрос о создании атомной бомбы. Руководителем атомного проекта был назначен И.В. Курчатов. В 1943 году для этого создано научно-исследовательское учреждение «Лаборатория измерительных приборов № 2 АН СССР».
Научно-техническая работа в этой области сопровождалась интенсивной пропагандой. В новогоднем номере «Известий» 31 декабря 1940 года целый подвал занимала статья под названием «Уран-235». А в «Правде» № 1 за 1941 год помещен шарж Кукрыниксов – около елки самые прославленные люди страны: Шостакович, Шолохов, Капица… и молодые физики Флеров и Петржак, которые в мае 1940 года открыли спонтанное деление урана.
Эта непрерывная работа по предвидению и конструированию будущего – индикатор жизнеспособности цивилизации.
Функция предвидения, в том числе функция распознавания угроз, угасала в 70-е годы. Так, не были правильно оценены сообщения о переносе направления ударов информационно-психологической войны против СССР с социальной сферы на этническую. Было проигнорировано обновление теоретической базы доктрины этой войны – принятие за основу теории Грамши о культурной гегемонии. Можно сказать, что речь шла о смене парадигмы.
Не было никакой реакции на создание в США политических технологий постмодерна, использующих новаторский опыт фашизма и «молодежных бунтов» 60-х годов. Соответственно, СССР не смог адекватно ответить на вызов «Солидарности», которая была мотивирована именно коммунистическим фундаментализмом, но использована против СССР. Советская цивилизация утрачивала жизнеспособность.
После краха СССР положение ухудшилось. В постсоветской России после «обретения независимости» была отключена сама функция распознания угроз. Россия напоминает корабль, который идет в штормовом море в районе рифов со сломанными радиолокатором и прожекторами.
Антироссийским политтехнологам удалось выработать методы профанации самого мировоззренческого понятия вызов. Более того, удалось воспитать у населения ненависть к большим мобилизационным программам предотвращения угроз. Само осознание жизни народа как непрерывного ответственного дозора было вытравлено из мышления молодежи. Силами масскультуры и СМИ в России уже в течение двадцати лет ведется интенсивная кампания осмеяния самого понятия борьбы.
Даже в ходе нынешнего финансового кризиса, которым «нас заразила Америка», в общественном сознании не возникло вопроса, каким образом Россия (в форме СССР) почти целый век защищалась от этой заразы. Целая серия финансовых кризисов мировой экономики прошла незамеченной для советского хозяйства. А теперь сама идея активной защиты от какой-то цивилизационной угрозы выпала из интеллектуального арсенала российского общества. Это – снижение жизнеспособности еще на одну ступень.
Важным индикатором жизнеспособности цивилизации (как и страны) является выполнение функции целеполагания. Она также ставит цивилизацию перед вызовом – но не угроз, а надежд. Цивилизация задает какой-то вселенский проект, указывает цель как образ светлого будущего. Российская империя складывалась как православная цивилизация с мощной эсхатологией, она задавала образ будущего, опирающийся на справедливость и всечеловечность.
Та форма цивилизации не выдержала кризиса модернизации «по программе западного капитализма» – и была «переформатирована» революцией. В форме СССР тот же образ будущего был вновь связан идеей всечеловечности и справедливости. Поэтому Россия – и в форме Империи, и в форме СССР – была глобальным оппонентом Запада в конкуренции проектов благой жизни. И, в принципе, эта конкуренция усиливала жизнеспособность обеих сторон.
Заострим проблему жизнеспособности. Даже негативное целеполагание – мессианская идея, ведущая к гибели – служит признаком духовного подъема и жизнеспособности. Вот притча о протестантском мессианизме – «Моби Дик». Перед нами образ корабля, на котором взбунтовался капитан. Он пренебрег целью, заданной судовладельцем и принятой к исполнению командой, и повел корабль на поиски кита, олицетворявшего Зло. Нашел, вступил с ним в бой, погубил корабль и его команду. Во всем этом жизнеспособность бьет ключом.
В генезисе Российской Федерации – тоже бунт и заговор капитанов, Горбачева и Ельцина. Вопреки клятвам, которые они давали «судовладельцам», эти капитаны повели корабль ложным курсом и буквально продали его барышникам. Тут не было и капли мессианского чувства, а был циничный обман надежд и своего народа, и, в общем, человечества.
Каково же положение сегодня?
Во-первых, русская советская культура конца XX века утратила инструменты и навыки для войны «образов будущего». Мы не только проиграли эту войну, но и отравили свой организм внедренными нам вырожденными образами-вирусами [4] . Без излечения мы не выберемся из той экзистенциальной ловушки, в которую угодили в 90-е годы, но излечение идет очень медленно. Поражение этой части нашего общественного сознания является системным.
М.С. Горбачев явно следовал программе-вирусу, его целеполагание стояло на идее разрушения страны, которой он взялся руководить. Он постоянно подчеркивает, что добился своей цели [5] . Сами эти утверждения (независимо от их достоверности), очень важны для нашей темы. Они – признак резкого ослабления жизнеспособности. Они говорят о воле к смерти – особой болезни цивилизаций. Тот факт, что нынешняя власть явно не отмежевалась от этих целей и даже продолжает демонстрировать им лояльность, создает внутренний раскол, снижающий жизнеспособность цивилизации. Она разделяется на две враждебные части. «Дом, разделившийся внутри себя самого, не устоит ».
Ежедневно подтверждая свою трактовку СССР как «империи зла», государство России, живущее ресурсами, унаследованными от этой «империи», само уничтожает свою легитимность как цивилизации. Из опыта последних двадцати лет следует, что политики променяли добытый за три века статус России как крупной локальной цивилизации (восточнохристианской или евразийской) на конъюнктурные выгоды антисоветизмаи зрения интересов исторической России это обмен невыгодный. Власть промотала огромное национальное достояние.
Если по аналогии с описанием всех систем корабля, которые обеспечивают его живучесть, пробежать по перечню функций и систем государства, то мы увидим, что Россия утратила большое число качеств, придающих жизнеспособность целому. Опять же для примера можно указать на такое качество корабля, как «поворотливость». Россия стала столь неповоротливой, что это надо считать загадочным явлением.
Достаточно сравнить скорость реакции на «повороты руля» в СССР 30–50-х годов и в России после 1999 года. Задача «перехода на инновационный путь развития» была поставлена, вполне искренне, В.В. Путиным в 2001 году, но ни одна структура России не шелохнулась и поныне. Это новое качество, видимо, служит защитой от припадков острого безумия «рулевых», но лишает маневренности, необходимой для ответа на большие вызовы.

Воспроизводство цивилизации. Воспроизводство цивилизации есть процесс непрерывный и динамичный. Его нельзя «пускать на самотек» ни на момент, это бессменная вахта народа и государства. Воспроизводство – это не сохранение чего-то данного и статичного, это развитие всех подсистем цивилизации в меняющихся условиях, но при сохранении ее культурного «генотипа», центральной цивилизационной матрицы.
Цивилизация есть комбинация большого числа признаков. Можно выделить устойчивое ядро этой системы, хотя подвижная и противоречивая «периферия» в конкретных ситуациях может маскировать это ядро. В ядре можно выделить признаки sine qua non – те, без воспроизводства которых в следующем поколении резко меняется вся система цивилизации.
Для России в начале XXI века воспроизводство себя как цивилизации стало проблематичным. Актуальность этой проблеме придали два катастрофических события конца XX века.
Во-первых, СССР, в формах которого была воплощена Россия на протяжении почти всего XX века, потерпел поражение в «холодной войне» с Западом. Запад, победивший в большой цивилизационной войне, «проник» в Россию, овладел ее важнейшими невралгическими центрами и, конечно, оказывает и долго еще будет оказывать непосредственное влияние на нашу судьбу.
Россия должна «переварить» все цивилизационные яды, которые победитель будет впрыскивать в организм поверженной России, восполнить колоссальные изъятия ресурсов, которые приходится выплачивать как дань, вытерпеть все издевательства наместников и надсмотрщиков, которые будут растлевать и перевербовывать молодежь.
Во-вторых, в конце 80-х годов в России само государство начало реформы, которые ставили целью «возвращение в наш общий европейский дом», то есть переделку жизнеустройства России по западным образцам. Эта реформа представляет собой попытку устроить на российской земле «нечто похожее на Запад», пусть и похуже. Принятый двадцать лет назад курс реформ неоднократно подтверждался как неизменный и обсуждению не подлежал. Вероятно, туземное правительство побежденной цивилизации и не может вести себя иначе, но в России оно действует, кажется, с избыточным рвением.
Так или иначе, проблема воспроизводства Россией новых поколений всех ее систем как «себе подобных» чрезвычайно осложнилась. Условием жизнеспособности цивилизации является надежная защита ее генетического аппарата, который выполняет свои функции только при условии его высокой устойчивости. Непрерывный мониторинг наличия в среде главных мутагенов, их удаление или нейтрализация требуют существенных затрат. Они должны быть «защищенной статьей» любого бюджета.
В данный момент положение России в этом отношении не просто неудовлетворительное, оно угрожающее. Ни государство, ни организованные силы общества не выполняют своих функций в этой сфере безопасности. В обыденном сознании эта проблема как самостоятельная вообще не фигурирует. Защита складывается стихийно, и эффективность ее низка.
Перечислим главные системы цивилизации Россия, которые надо непрерывно воспроизводить :
– народ (нация) в его количественных и качественных параметрах и в структурной полноте (то есть, воспроизводить весь перечень необходимых для жизни цивилизации общностей, выполняющих весь набор необходимых ролевых функций);
– природные условия (территория, почва и недра, водные ресурсы, биогеоценозы);
– культура во всех ее срезах, в частности:
– универсум символов и ценностей;
– знания, навыки и умения, системы их социодинамики;
– искусство;
– техносфера;
– хозяйство;
– государство.
В целом, воспроизводство всех этих систем России идет в настоящее время в чрезвычайном, а не штатном режиме. Мы переживаем период суженного воспроизводства, продолжается сокращение и качественная деградация важных подсистем каждой сферы. Ресурс этих систем еще не исчерпан, но на ряде направлений мы подошли к критическим порогам. Жизнеспособность России снижается. После 2000 года наблюдаются улучшения потока (например, годового ВВП или производства стали) при ухудшении фондов (базы, «запаса»).
В качестве примеров назовем следующие.
В условиях нынешней России обучение молодежи и ее цивилизационная индоктринация («передача цивилизационных кодов») идут в «мутагенной» среде – передаваемые молодежи сигналы целенаправленно искажаются и фальсифицируются. Цивилизационная холодная война продолжается, глупо это игнорировать. От общественных и государственных институтов зависит, чему обучают ребенка, защищены ли передаваемые ему коды от «программных вирусов», могут ли цивилизационные противники подключиться к информационным каналам и заполнить их своими сообщениями.
Совокупность цивилизационных признаков представляет собой систему, каждый главный признак – «срез» всей этой системы. Например, такой фундаментальный признак цивилизации как господствующая в ней антропологическая модель («Что есть человек?») выражается и в отношениях собственности, и в организации здравоохранения, и в праве, и в обыденном поведении. Воспроизвести этот признак в новом поколении – значит обучить детей и подростков тому, как в России понимается человек – в отличие от Запада. И не только обучить, но достичь интериоризации этого понимания, хотя и с новыми нюансами. В ходе этой передачи «генетической» информации и разыгрывается в России цивилизационный конфликт. Именно этот фундаментальный код стремятся заменить в последние двадцать лет. Исход этого конфликта и предопределяет облик России через двадцать лет.
Конструктивная роль государства в сохранении цивилизации выражается в организации и содержании систем и институтов, которые непосредственно воспроизводят народ в его системных качествах. К таким институтам относится, например, народное образование (школа). Так, превращение народов и народностей средневековой Европы в «буржуазные» нации современного Запада потребовало создания школы совершенно нового типа, с новой организацией учебного процесса, новым типом программ и учебников. Эта школа стала «фабрикой субъектов» – специфического человека западной цивилизации. Превращение бывшей советской школы именно в такие «фабрики» и составляет суть школьной реформы в России. Дети и подростки России в настоящий момент получают в семье, в школе и через СМИ противоречащие друг другу или даже взаимоисключающие установки относительно главного для цивилизации вопроса – «Что есть человек?»
Надо подчеркнуть, что резко нарушено системное воспроизводство народа, а общественное сознание акцентируется только на количественных параметрах демографических процессов. Идет деградация структуры народа, резкое сокращение или даже исчезновение системообразующих для современной цивилизации общностей (например, рабочего класса или научно-технической интеллигенции). В 90-е годы были резко прерваны программы сплочения и развития сообществ, составляющих каркас общества, не обеспечиваются персоналом необходимые для воспроизводства и поддержания цивилизации функции.
Кроме того, разрушается этническая система России, сложившаяся на сложной и специфической матрице. Прерван процесс социокультурной интеграции этнических общностей в гражданскую нацию. Так, резко сократилось число межэтнических браков, одного из главных инструментов ослабления этнических барьеров и сборки больших наций. Идет неконтролируемое, кризисное передвижение по территории и перемешивание этнических общностей – этническая миграция, вызывающая болезненные процессы и повреждающая структуры цивилизации. Механизмы воспроизводства России в этой плоскости продолжают деградировать.
Из опыта последних 20 лет можно сделать вывод, что «новая культура», насаждаемая в России, есть средство деструкции общества и демонтажа русского народа как ядра цивилизации. Это – главный смысл «новой культуры», ее вектор. Какие-то точечные достижения и творческие удачи – это нечаянные радости или тактические уступки.
В этом срезе прогноз тревожен . Угроза вырождения культуры России (а значит, и распада цивилизационной матрицы) воспринимается большой частью граждан как вполне реальная . Никаких попыток сплотиться для ее предотвращения не наблюдается. Скорее, люди думают о способах личного спасения и выживания небольших общностей (семейств, родов, кланов). Многие в нынешней России смирились, поскольку питают иллюзию, что они лично (и их дети) попадут в число избранных и войдут в «мировую цивилизацию» (в «постчеловечество»).
Множественные структурные и ценностные мутации, которые производит нынешняя реформа в России как цивилизации, подрывают воспроизводство всех ее главных структур. Без целенаправленной защиты «генетического аппарата» и его «ремонта» Российская Федерация утратит признаки той цивилизации, которая была известна в мире как историческая Россия. Облик новых цивилизационных и культурных образований, которые возникнут на ее месте, пока не поддается рациональному предсказанию.
Хозяйство в цивилизации – не просто аналог двигателя и систем жизнеобеспечения корабля. Смена типа народного хозяйства ведет к изменениям во всех составляющих цивилизации как системы, это пересборка всех ее элементов и связей. После 1991 года в России была провозглашена программа замены институтов и систем, которые были созданы и построены в собственной культуре, на институты и системы чужой цивилизации, по шаблонам англо-саксонской рыночной системы.
Силой, которая скрепляет Запад через хозяйство, является обмен, контракт купли-продажи, свободный от этических ценностей и выражаемый количественной мерой цены. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится рынок.
Напротив, в России акты обмена по большей части не приобретали характера свободной и эквивалентной купли-продажи – рынок регулировал лишь небольшую часть общественных отношений. Был велик вес отношений типа служения, выполнения долга, любви, заботы и принуждения. Общей, всеобъемлющей метафорой общественной жизни становится в таком обществе семья.
Признание или непризнание цивилизационных особенностей хозяйства России относительно рыночной экономики Запада периодически становится в России предметом острых дебатов. Давление евроцентризма на образованный слой России не раз приводило к тому, что и правящая верхушка, и оппозиционная ей интеллигенция отказывали отечественному хозяйству в самобытности и шли по пути имитации западных структур. Это, как правило, приводило к огромным издержкам или к провалу реформ, к острым идейным и социальным конфликтам.
В.В. Путин сказал о 90-х годах: «За время длительного экономического кризиса Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала». Это – страшный удар по жизнеспособности. Следствием стала быстрая утрата населением России признаков цивилизации в сфере хозяйства, а через него и в других сферах.
Здесь – важный учебный материал. После сравнимых с нынешними разрушений от гитлеровского нашествия промышленность была восстановлена за два года, а хозяйство в целом – за 5 лет. В 1955 году объем промышленного производства превзошел уровень 1945 года почти в 6 раз, а сельского хозяйства – почти в 3 раза. Это – индикатор жизнеспособности. Сейчас промышленность только-только выходит на уровень 1990 года (это до кризиса конца 2008 года), а сельское хозяйство в обозримом будущем вряд ли этот уровень достигнет. А реформа длится уже 20 лет. Эту разницу надо объяснить. Ведь дело явно не в мелочах, причины фундаментальны и речь идет об историческом вызове, от которого не уклониться.
Надо коротко отметить и еще одно принципиальное цивилизационное отличие хозяйства России (и царской, и советской, и нынешней) от западного капитализма. Оно состоит в длительном изъятии Западом огромных ресурсов из колоний, которое было необходимым условием для возникновения и развития современного Запада. Сделанные за счет этих средств инвестиции создали условия для рывка, благодаря которому Запад в XX веке получил возможность получать с остального мира «интеллектуальную ренту» научно-технического лидера и ренту от эмиссии мировых валют (доллара, а теперь и евро). Этих источников Россия не имела и, видимо, иметь не будет. Уже поэтому имитация западной системы хозяйства не позволит России сохранить статус цивилизации.
Доминирующей тенденцией в хозяйстве является проедание капитальных фондов, растрата созданных предыдущими поколениями унаследованных богатств, а также природных богатств, предназначенных для жизнеобеспечения будущих поколений. Такой хозяйственный порядок допустим для цивилизации только как аварийная краткосрочная мера, с целью пережить катастрофу. Этот допустимый интервал времени мы почти исчерпали или близки к этому порогу. Цивилизация в ее нынешних формах принимает черты паразитической, а значит, каким-то образом будет переформатирована.

Состояние « личного состава ». Цивилизация жизнеспособна, когда весь ее «личный состав» ощущает себя ее строителями и защитниками, все связаны узами ответственности и «горизонтального товарищества». Демонстративный отказ власти или сословий выполнять этот негласный договор подрывает связность народа или нации и лояльность населения. Мотивация населения на личные усилия по сохранению цивилизации может упасть почти до нуля (это наблюдалось в Риме периода упадка, в Византии, в Российской империи в 1917 году и в СССР в 1991 году). И сейчас мы видим, как жизнеспособность нынешней России снижалась в 90-е годы из-за падения мотивации.
Индикатором может служить отношение к службе в армии. Еще в 1988–1989 годы она была институтом, который пользовался очень высоким доверием граждан (70–80 %). Но уже в 1993 году от службы уклонилось 80 % юношей призывного возраста, укомплектованность армии и флота упала до 53 %. В осенний призыв 1994 года Сухопутные войска получили только 9 % необходимого числа призывников.
Подрыв легитимности государства в какой-то мере обязан продолжающейся психологической войне против России, но все же в большей мере утрата авторитета государством вызвана его дезертирством с многих его «постов», традиционно предписанных нормами цивилизации.
Вот вывод социологов в 2004 году: «В период 1993–1997 годов все параметры гражданской идентификации теряли силу вследствие отчуждения от государственных институтов и недоверия к властным структурам. В настоящее время высокий рейтинг Президента можно рассматривать как сугубо символический, поскольку доверие гаранту Конституции и законности не сопровождается уважительным отношением к государственным институтам власти: Думе, Правительству, органам правопорядка» [2].
Высока ли живучесть корабля с такой командой?
Государство отошло (еще не совсем, но уже слишком далеко) от выполнения своих служебных обязанностей в охране здоровья и образовании народа. Динамика показателей заболеваемости населения, включая новорожденных, детей и подростков, представляет собой страшную картину. Она такова, что удивляться надо именно стойкости населения, его долготерпенью как главному сегодня фактору жизнеспособности России.
Но это долготерпенье не может компенсировать утраты квалификации, которая необходима, чтобы нести ношу цивилизации. По данным Минобороны, до 25 % призывников из сельской местности России оказываются фактически неграмотными, а в 1997 году полностью неграмотным был каждый десятый призывник в Сибири. О том же говорит и уголовная статистика. По данным Отдела по предупреждению правонарушений среди несовершеннолетних МВД РФ, каждый третий правонарушитель школьного возраста в 1999 году не имел даже начального образования!
Вот удары реформы по жизнеспособности России. По совокупному «индексу человеческого развития», принятому ООН, СССР в 1970 году занимал 20-е место в мире. В 1995 году Россия (уже без республик Азии) находилась во второй сотне государств – в бедной части стран «третьего мира». Возникновение в начале XXI века значительного контингента подростков и юношей, лишенных школы, означает появление в России совершенно нового, неведомого нам социокультурного типа. Он уже не может вернуться к культуре общинного крестьянина, он заполняет цивилизацию трущоб, особую экстерриториальную цивилизацию капитализма, экзистенциально враждебную любой локальной цивилизации.
Теперь кратко выскажу гипотезу, которую подсказал последний эпизод кризиса («финансовый», которым нас «заразили»). Это обострение кризиса побудило поднять вопрос, на кого Россия может опереться в трудный период. Кто определяет нынче ее жизнеспособность? Какая общность станет локомотивом, который вытащит Россию из кризиса? На кого делает ставку государство? Оказывается, на средний класс. Он представляется ядром общества и социальной базой власти. В прессе даже заговорили, что средний класс завоевал социальную гегемонию и политическую власть.
Называть, как сделал В.Ю. Сурков, период 2000–2008 годов эпохой среднего класса – гротеск. «Гегемон» не только не определен внятными признаками, он воспринимается как явление преходящее и нежизнеспособное, артефакт смутного времени, заслуживающий легкого сострадания. Куда он может повести расколотое общество, кого он может сплотить для творческого усилия?
Чтобы оценить символический эффект образа этого среднего класса, представим себе, что в Москве открыт монумент, олицетворяющий этот образ. Каков может быть этот памятник? Монумент «Челноки»? Поставим его в один ряд с уже известными монументами, символизирующими советский культурный тип. Это фигура «Рабочий и колхозница», памятник «Воину-освободителю» в Трептов-парке. Такое сравнение для «среднего класса» убийственно, речь идет о несоизмеримых по потенциалу и консолидирующей силе социальных общностях.
В ходе обсуждения роли среднего класса телеведущий Владимир Соловьев подчеркнул, что это – «класс потребителей, а значит, именно он является двигателем всего, что происходит в стране». Класс потребителей! И на него возлагается миссия спасения страны.
Ясно, что сам классовый подход не отвечает типу угроз для России. Преодоление нашего кризиса возможно лишь в рамках цивилизационного проекта. Кто же автор и носитель такого проекта? Надклассовая и надэтническая абстрактная общность, которую Н.Я. Данилевский назвал « культурно-исторический тип » [3].
Данилевский предложил признаки для различения «локальных» цивилизаций, носителем главных черт которых и является культурно-исторический тип. Цивилизация представляется как воображаемый великан, « обобщенный индивид ». Данилевский видел в этом типе очень устойчивую, наследуемую из поколения в поколение сущность – народ, воплощенный в обобщенном индивиде. Он считал невозможной передачу главных принципов («смыслов») цивилизации одного культурно-исторического типа другому. Заимствование верхушечных структур культуры одной цивилизации от другой происходят, по выражению Данилевского, в форме трех видов – «колонизации», «прививки» и «удобрения».
Колонизация – механический перенос структуры с одной культурной почвы на другую («пересадка с одного места на другое посредством цивилизации»). Метафора прививки трактуется негативно – «прививка не приносит пользы тому, к чему прививается», дичок становится средством для черенка (как это было, по мнению Данилевского, в реформах Петра). «Удобрение» оценивается положительно – это «способ воздействия цивилизации на цивилизацию», действие которого схоже с «влиянием почвенного удобрения на растительный организм», или «влиянию улучшенного питания на организм животный». Но главное для нас в этой концепции заключается в том, что во всех случаях воздействие извне осуществляется через один и тот же культурно-исторический тип. Другого «великана» (хотя бы и маленького) в данный исторический период в конкретной цивилизации не существует.
Это представление об устойчивости культурно-исторических типов развил О. Шпенглер. В книге «Закат Европы» (т. 2, раздел «Исторические псевдоформозы») он дал метафорическую концепцию неудачных цивилизационных контактов России с Западом как «модернизации». О. Шпенглер применил термин «псевдоморфозы», взятый из минералогии.
Так называют явление вымывания кристаллов минерала, включенных в скальную породу, а затем заполнения этой пустой формы раствором другого минерала. Он кристаллизуется в «чужой» форме, так что его «внутренняя структура противоречит внешнему строению». Такими были, по мнению Шпенглера, реформы Петра Великого, которые загнали нарождающуюся русскую культуру в формы старой, развитой культуры Запада.
Шпенглер пишет: «Историческими псевдоморфозами я называю случаи, когда чужая древняя культура тяготеет над краем с такой силой, что культура юная, для которой край этот – ее родной, не в состоянии задышать полной грудью и не только что не доходит складывания чистых, собственных форм, но не достигает даже полного развития своего самосознания. Все, что поднимается из глубин этой ранней душевности, изливается в пустую форму чуждой жизни; отдавшись старческим трудам, чьи чувства костенеют, так что где им распрямиться во весь рост собственной созидательной мощи? Колоссальных размеров достигает лишь ненависть к явившейся издалека силе…
Псевдоморфоз у всех нас сегодня на виду: петровская Русь… Примитивный московский царизм – это единственная форма, которая впору русскости еще и сегодня, однако в Петербурге он был фальсифицирован в династическую форму Западной Европы… Народ, назначением которого было – в течение поколений жить вне истории, был искусственно принужден к неподлинной истории, дух которой для исконной русской сущности был просто-напросто непонятен. В лишенной городов стране с ее старинным крестьянством распространялись, как опухоли, города чужого стиля. Они были фальшивыми, неестественными, неправдоподобными до глубины своей сути» [4].
В свое время эта концепция подверглась критике русскими философами, а сегодня вновь стала популярной, хотя вся эта конструкция опирается всего лишь на метафору. О любой известной истории цивилизации можно сказать, что она – псевдоморфоз (античная цивилизация Греции взяла многие формы не только у Египта, но и у Черной Африки – и что из этого?).
Эти представления господствуют сегодня в России и у идеологов реформы, и у ее противников. Первые опираются на концепцию «России-как-Европы» и объясняют неудачи реформ ненужным стремлением искать какие-то «свои» подходы и формы ( особый путь ) вместо точного копирования западных структур. Вторые прямо исходят из модели Данилевского – Шпенглера. Но в главном эти крайности сходятся.
История XX века заставляет отказаться от концепции Данилевского – Шпенглера. И русская революция, и перестройка конца XX века с последующей реформой показали, что в действительности цивилизация является ареной конкуренции (или борьбы, даже вплоть до гражданской войны) нескольких культурно-исторических типов, предлагающих разные цивилизационные проекты. Один из этих типов (в коалиции с союзниками) становится доминирующим в конкретный период и «представляет» цивилизацию [6] .
Реформы Петра, несмотря на все нанесенные ими России травмы, не были псевдоморфозами, они опирались на волю культурно-исторического типа, сложившегося в лоне российской цивилизации и начинавшего доминировать на общественной сцене. Модернизация и развитие капитализма во второй половине XIX века вызвали кризис этого культурно-исторического типа и усиление другого, вырастающего на матрице современных буржуазно-либеральных ценностей. Это было новое поколение российских западников, но вовсе не клон западных либералов (о «самобытности» российских либералов начала XX века писал М. Вебер).
На короткое время именно этот культурно-исторический тип возглавил общественные процессы в России и даже осуществил бескровную Февральскую революцию 1917 года. Но он был сметен гораздо более мощной волной советской революции. Движущей силой ее был культурно-исторический тип, который стал складываться задолго до 1917 года, но оформился и получил имя уже как «советский человек» после Гражданской войны. Все цивилизационные проекты для России были тогда «выложены» в самой наглядной форме, культурно-исторические типы, которые их защищали, были всем известны и четко различимы, все они были порождением России.
Что из этой истории важно для осмысления нашего нынешнего кризиса? Прежде всего, важно понять структуру актуального российского общества под этим углом зрения. Как раскололось успокоенное «застоем» общество, по каким линиям экзистенциальных противоречий? Кто противостоит реформам при внешней апатии и полном конформизме населения? Тут требуется деидеологизированный, «инженерный» анализ [7] .
Трудный XX век Россия прошла, ведомая культурно-историческим типом, получившим имя «советский человек» (в среде его конкурентов бытует негативный, но выразительный термин homo sovieticus ). Советские школа, армия, культура помогли придать этому культурно-историческому типу ряд исключительных качеств. В критических для страны ситуациях именно эти качества позволили СССР компенсировать экономическое и технологическое отставание от Запада [8] .
Общности, которые были конкурентами или антагонистами советского человека, были после Гражданской войны «нейтрализованы», подавлены или оттеснены в тень – последовательно одна за другой. Они, однако, пережили трудные времена и вышли на арену, когда советский тип стал сникать и переживать кризис идентичности (в ходе послевоенной модернизации и урбанизации). Среди этих набирающих силу общностей вперед вырвался культурно-исторический тип, проявивший наибольшую способность к адаптации. Его можно назвать, с рядом оговорок, мещанством.
К 70-м годам оно сумело добиться культурной гегемонии над большинством городского населения и эффективно использовало навязанные массовой культуре формы для внедрения своей идеологии. Советский тип вдруг столкнулся со сплоченным и влиятельным «малым народом», который ненавидел все советское жизнеустройство и особенно тех, кто его строил, тянул лямку. Никакой духовной обороны против них государство уже и не пыталось выстроить.
Видные западные советологи уже в 50-е годы разглядели в мировоззрении мещанства свой главный плацдарм в холодной войне. Крупный философ И. Бохенский, считал, что рост мещанства станет механизмом перерождения советского человека в обывателя, поглощенного стяжательством. Как и любой общественный процесс, этот сдвиг мог быть перепрофилирован в направлении, не подрывающем главный вектор развития. Но этого не было сделано (см. [6]).
Суть философии мещанства – «самодержавие собственности». Но этот идеал собственности, в отличие от Запада, не стал буржуазным и не был одухотворен протестантской этикой. Буржуа был творческим и революционным культурно-историческим типом. Мещанин – это антипод творчества, прогресса и высокой культуры. Ему противно любое активное действие, движимое идеалами. Герцен отмечал, что мещанство не столько максимизирует выгоду, сколько стремится «понизить личности». Это – духовный вектор.
Антисоветский проект сделал ставку на активизацию мещанства как самого массового культурно-исторического типа, который был оттеснен на обочину в советский период. В отличие от тончайшего богатого меньшинства дореволюционной России (аристократов, помещиков, купцов и фабрикантов), оно пронизывало всю толщу городского населения и жило одной с ним жизнью. Доведенные до крайности установки мещанства были художественно собраны в образе Смердякова. В разных формах культурный тип мещанства представлен в русской литературе очень широко, стал на переломе веков едва ли не самым главным образом. Достоевский и Толстой, Чехов и Горький, Маяковский и Платонов – все оставили художественную летопись эволюции русского мещанства.
Революцию мещанство «пересидело» [9] . Составляя значительную часть мало-мальски образованного населения, мещанство быстро овладело знаками советской лояльности и стало заполнять средние уровни хозяйственного и государственного аппарата. Социальный лифт первого советского периода поднял статус мещанства, и уже тогда возникли ниши, где негласно стали господствовать его ценности.
Война сильно выбила творческую, активную часть общества. Мещанство, напротив, окрепло, обросло связями и защитными средствами – и стало повышать голос. Агрессивная аполитичность мещанства, демонстративный отказ от участия в любом общественном деле были действительно важным фактором социальной атмосферы – целостной позицией, которая стала подавлять позицию гражданскую.
Для подрыва жизнеспособности России важен тот факт, что, подняв к власти и собственности мещанство, государство подорвало (если не пресекло) воспроизводство интеллигенции. Мещанство – ее антипод, экзистенциальный враг.
Социолог O.K. Степанова пишет: «Антитезой «интеллигенции» в контексте оценки взаимоотношения личности и мира идей, в том числе – идей о лучшем социальном устройстве, являлось понятие « мещанство ». Об этом прямо писал П. Милюков [в «Вехах»]: «Интеллигенция безусловно отрицает мещанство; мещанство безусловно исключает интеллигенцию»…
Интеллигенция в России появилась как итог социально-религиозных исканий, как протест против ослабления связи видимой реальности с идеальным миром, который для части людей ощущался как ничуть не меньшая реальность. Она стремилась во что бы то ни стало избежать полного втягивания страны в зону абсолютного господства «золотого тельца», ведущего к отказу от духовных приоритетов. Под лозунгами социализма, став на сторону большевиков, она создала, в конечном итоге, парадоксальную концепцию противостояния неокрестьянского традиционализма в форме «пролетарского государства» – капиталистическому модернизму» [8].
Ход утраты культурной гегемонии советским типом – важный урок истории и актуальная для России проблема обществоведения. Здесь мы ее не касаемся, один только штрих. Этот процесс можно проследить по динамике когнитивной активности рабочих. В 1922 году продолжительность рабочего времени в СССР сократилась по сравнению с 1913 годом на 537 часов. Люди их использовали, первым делом, на самообразование. Затраты времени на самообразование с 1923 по 1930 год выросли с 12,4 до 15,1 часа в неделю. С середины 60-х годов начался резкий откат. Среди работающих мужчин г. Пскова в 1965 году 26 % занимались повышением уровня своего образования, тратя на это в среднем 5 часов в неделю (14,9 %) своего свободного времени. В 1986 году таких осталось 5 % и тратили они в среднем 0,7 часа в неделю (2,1 %) свободного времени. К 1997/98 годах таких осталось 2,3 % [7].
В общем, советский культурно-исторический тип сник в 70 – 80-е годы, а потом был загнан в катакомбы. Господствующие позиции заняло мещанство, в том числе криминализованное [10] . Эта смена культурно-исторического типа и предопределила резкую утрату жизнеспособности России как цивилизации. Та культурная общность, которая стала господствовать в России, не обладает творческим потенциалом и системой ценностей, которые необходимы, чтобы «держать» страну, а тем более сплотить общество для модернизации и развития.
В ближайшие 10–15 лет Россия окажется перед лицом угроз, которые лишь зародились в ходе реформ и в зрелой форме реализуются уже тогда, когда сойдет с арены поколение советских людей с их знанием, навыками и ценностями. Эти угрозы должны будут преодолевать люди нового, существенно иного культурно-исторического типа, и предвидение этой ситуации становится важной задачей.
Советский тип был загнан в катакомбы, но не исчез. Он – молчаливое большинство, хотя и пережившее культурную травму. Сейчас неважно, какое духовное убежище соорудил себе каждый из людей этого типа – стал ли он монархистом, ушел ли в религию или уповает на нового Сталина. В нынешнем рассыпанном обществе именно эти люди являются единственной общностью, которая обладает способностью к организации, большим трудовым и творческим усилиям. Именно они могут быть собраны на обновленной матрице, ибо сохранилось культурное ядро этой общности, несущее ценности и смыслы российской цивилизации, ценности труда, творчества и солидарности.
«Сборка» дееспособных социокультурных общностей и организация диалога между ними – актуальный вопрос национальной повестки дня России. В полной мере цивилизационного переформатирования России в этот раз достичь, скорее всего, не удастся. Способность к регенерации поврежденных структур у России очень велика. Цивилизация такого масштаба и с таким разнообразием элементов и связей, как Россия, представляет собой слишком большую и сложную систему, на ее слом у реформаторов не хватит ни экономических, ни культурных ресурсов. Хотя, очевидно, изуродуют сильно.
Задача в том, чтобы свести к минимуму травмы и мутации несущих цивилизационных конструкций России или, в облегченном варианте, не допустить, чтобы травмы и уродства не превзошли некоторый критический порог. Мы от него уже недалеко.


Продолжение следует.

0

4

вПродолжение.

Глава 3 ЦИВИЛИЗАЦИОННАЯ ВОЙНА ПРОТИВ РОССИИ

В гл. 2 мы говорили о России как о цивилизации. Главной, системообразующей угрозой для России в этой ее ипостаси является утрата этого системного качества, распад соединяющих цивилизацию связей. Это предопределит слабость, уязвимость страны, общества, государства перед лицом всех других угроз.
Именно в контексте угроз для России понятие цивилизации очень актуально. Мир вступает в длительный период «переформатирования» индустриального общества в «постиндустриальное». В этот переходный период возрастает значение информационно-психологических войн. В таких войнах одной из главных целей является убедить население противника и мировое общественное мнение в том, что другая воюющая сторона не является цивилизацией. Вероятно, в дальнейшем опасность таких атак снизится – если будет размываться и ослабевать понятие цивилизации, но в обозримом будущем эта угроза активна.
По отношению к державе трудно добиться лишения ее статуса цивилизации, и подобные атаки носят чисто агитационный характер. Обычно противник ограничивается тем, что изготавливает и запускает в общественное сознание наукообразную «теорию», согласно которой враждебная держава или является цивилизацией с дефектной мировоззренческой матрицей (типа «ацтеки практиковали человеческие жертвоприношения», «в глубине души каждого русского пульсирует ментальность раба» и пр.), или является всего лишь частью (версией) другой цивилизации, но частью вырожденной, отставшей.
Если это достигается, противник теряет очень большую часть своих символических ресурсов. В обычном праве, а сейчас все больше и в формальном международном праве, страна, лишенная статуса цивилизации, практически перестает быть субъектом права. На деле до сих пор действует разработанная еще Локком презумпция естественного права цивилизованного государства («гражданского общества») вести войну с варварской страной (против тех, кто «не обладает разумом»), захватывать ее территорию, экспроприировать достояние (в уплату за военные расходы) и обращать в рабство ее жителей [11] . Так были легитимированы рабовладение и работорговля в XVI–XIX веках.
Во время колониальных захватов требовалось создание идеологии, выводящей туземных иных за рамки принятых в западном обществе представлений о человеке и его правах – для очистки земли от туземцев, работорговли и жестокой эксплуатации. Одновременно, свои повязывались круговой порукой солидарности цивилизованного человека. Идеологи хватались за любую теорию, которая могла «рационально» подтвердить представления о «варварах» как не вполне людях. Великий французский просветитель Монтескье, вкладывая свои деньги в прибыльную работорговлю, убедительно обосновывал рабство: «Сахар был бы слишком дорог, если бы не использовался труд рабов. Эти рабы – черные с головы до ног, и у них такой приплюснутый нос, что почти невозможно испытывать к ним жалость. Немыслимо, чтобы Бог, существо исключительно умное, вложил бы душу, тем более добрую душу, в совершенно черное тело».
В настоящее время крайней степенью лишения страны статуса цивилизованной является ее квалификация как «страны-изгоя» или, как в случае СССР, «империи зла». Такие кампании достигают успеха в том случае, когда в стране возникает влиятельная общественная группа, воюющая на стороне противника, а в редких удачных случаях, когда такая сила возникает в лоне власти.
В моменты глубоких кризисов государства, подобных революциям 1917 г. или ликвидации СССР, речь идет не об изолированных конфликтах, – политических и социальных – а об их соединении в одну большую, не объяснимую частными причинами систему цивилизационного кризиса. Он охватывает все общество, от него не скрыться никому, он каждого ставит перед «вечными» вопросами.
Система, которая придает стране или группе стран характер цивилизации, может быть ослаблена, взломана или даже полностью разрушена, что приводит к социальным и культурным бедствиям или кризисам разной тяжести всех составляющих цивилизацию народов. Выше говорилось, что в ходе нынешнего кризиса для России стала актуальной проблема воспроизводства себя как цивилизации. Точнее, речь идет о воспроизводстве в каждом следующем поколении ядра цивилизационных признаков, которые и придавали России статус отдельной самобытной цивилизации в ряду других локальных цивилизаций как подсистем мировой цивилизации. В ходе нормального развития (и даже катастрофических сдвигов) периферийные свойства и признаки изменяются, не приводя к разрушению цивилизации или смене ее типа. Утратить главные признаки цивилизации – для России угроза колоссального масштаба.
Условием сохранения Россией статуса цивилизации является прежде всего общепринятое и регулярно подтверждаемое осознание России как цивилизации самим российским обществом. Принадлежность народа к той или иной цивилизации, так же, как и принадлежность отдельной личности к тому или иному народу, выражается множеством объективных признаков. Однако вторым необходимым (хотя и не достаточным) фактором является самоосознание народа (и отдельной личности). О принадлежности к нации антропологи пишут: «Два человека принадлежат к одной нации, если, и только если, они признают принадлежность друг друга к этой нации». То есть, нельзя человека считать русским, если сам он считает себя французом (мы не говорим о случаях административного произвола или о маскировке своих побуждений).
Точно так же и с цивилизационной принадлежностью. Нет смысла считать Японию частью западной цивилизации, если сами японцы так не считают. Самоотречение для цивилизации убийственно. Если уверенность российского общества в том, что оно – носитель смыслов цивилизации, будет вытеснена из массового сознания, защита воспроизводства остальных «кодов» резко затруднится – Россия станет быстро терять атрибуты цивилизации.
Как с этим обстоит дело в постсоветской России?
Цивилизационная идентичность. Проблема цивилизационной идентичности стала для нас чрезвычайно актуальной в последние двадцать лет. Ядром этой проблемы пока что является тема «Россия и Запад». Она была важна для наших предков с момента становления Руси и принятия христианства в X веке, но сейчас она стала остро необходимой нам для осознания того, что с нами происходит, перед какими историческими выборами и вызовами мы оказались и каковы варианты нашего возможного будущего как страны и народа. Эта тема непосредственно вошла в судьбу каждого человека в России и на всем «постсоветском» пространстве. Причиной этого стали два катастрофических события.
Во-первых, СССР, в формах которого была воплощена Россия на протяжении почти всего XX века, потерпел поражение в холодной войне с Западом. Это во многом предопределило дальнейший ход событий в России. В таком положении для народа любой страны совершенно необходимо понять себя и победителя в их соотношении, в их взаимном отражении «в другом, как в зеркале». Запад, победивший Россию в большой цивилизационной войне, «проник» в нее, овладел ее важнейшими невралгическими центрами и, конечно, оказывает непосредственное влияние на нашу судьбу. И долго еще будет оказывать. Нам надо знать и, по возможности, понимать (и даже чувствовать) Запад, это – условие нашего выживания.
Во-вторых, в конце 80-х годов в России началась реформа, которая ставила целью «возвращение в наш общий европейский дом», т. е. переделку жизнеустройства России по западным образцам. Практически эта реформа представляет собой попытку устроить на российской земле «нечто похожее на Запад», пусть и похуже. Это большая программа имитации западных общественных институтов, типа хозяйства и социальных отношений.
В наших интересах – понять, что собираются устроить на российской земле, куда мы должны «вернуться», по каким шаблонам будут переделывать наш культурный тип. Первые двадцать лет этой реформы были периодом «бури и натиска», нам было не до того, чтобы вглядываться в себя и изучать Запад – едва успевали уворачиваться. Теперь хаос разрушения несколько упорядочился, и вихри, которые веют над нами, слегка поутихли. А может, мы просто к ним приноровились. Надо оформить наше знание о России и Западе в свете полученных уроков.
На Западе также осознается необходимость этого знания. В 1999 году вышла книга крупного американского историка М. Малиа «Россия глазами Запада» – итог всей его жизни. В рецензии на эту книгу ведущий французский историк России А. Безансон пишет: «Главная цель книги – критический обзор концепций, оценок, интерпретаций, к которым начиная с XVIII столетия прибегали мыслители европейского Запада, рассуждая о России. Таким образом, Россия рассматривается здесь извне, с западной точки зрения. Однако поскольку все эти различные оценки неразрывно связаны с историей того самого Запада, которому они принадлежат, книга Малиа оказывается, в конечном счете, историей не только России, но и всего западного мира» [9].
Как же нам взглянуть на систему культур и цивилизаций беспристрастно, «оторвавшись» от евроцентристского интеллектуального аппарата? Как увидеть «сверху» Россию и Запад на цивилизационной карте мира как существенно различные целостности (при наличии многих сходных черт)? Проще всего – через сравнение их структур, выявляя принципиальную несхожесть их главных элементов и связей. Тут многое сделано самими западными мыслителями и учеными, в том числе и теми, которые в своих оценках оставались на позициях евроцентризма. Для нас здесь не важно, «уважают ли они Россию» или нет. Как они видят ее отличие от Запада – это главное.
Трудов по систематическому сравнительному анализу России и Запада пока нет. Но отдельных «мазков» этой картины в литературе можно собрать много. Вот, например, виднейший французский знаток России А. Безансон пишет: «Европа как целое – постепенно вызревший плод уникального исторического опыта. Но можно ли в таком случае сказать, что Россия – часть Европы? Пройдемся по списку главных признаков «европейскости»: средневековая церковь и империя? нет, ничего подобного Россия не знала. Феодализм и рыцарство? нет. Возрождение и Реформация? нет. Таким образом, нет никаких оснований считать Россию частью Европы» [9].
Кажется, это убогий перечень элементов для сравнения. Но важна суть подхода. Прочитав этот перечень, человек задумается. Разве в России не было «средневековой церкви и империи»? Да, в западном понимании не было, потому что и Церковь, и империя России были настолько иными, чем на Западе, что вся конструкция оказывалась иной. Мы вспомним, какую роль сыграли в судьбе Европы религиозные ордены – тамплиеры и госпитальеры, францисканцы и иезуиты. Они создавали финансовую систему Запада, всепроникающую инквизицию, всемирную тайную политическую сеть и систему образования элиты.
Не было этого в России, как не было и многолетних внутриимперских войн европейского типа. Столетняя война, Тридцатилетняя война, война Алой и Белой розы – можно себе представить такое в России? Не было походов Карла Великого, превративших Европу в «кладбище народов», не было и Крестовых походов.
Не было в России феодализма и рыцарства, а быстро установилось самодержавие. В России было немыслимо, чтобы какой-то рыцарский орден, вроде Ливонского, владел, скажем, половиной Сибири как независимым государством [12] . Поэтому России и не требовалось «Возрождения» от темного Средневековья, не надо было искать образцов в греческой античности. И такого «национального несчастья», как Реформация, у нас не случилось – православие не породило в России религиозных войн, уносящих до двух третей населения. В этом смысле наш раскол не идет ни в какое сравнение с Реформацией. Не было и костров, на которых в Европе сожгли около миллиона «ведьм».
Не было варфоломеевских ночей, не было алхимии и масонства (если не считать мимолетных увлечений западнической элиты). Не было «огораживаний», превративших большинство населения в пролетариев и бродяг. Не было очистки целых континентов от местного населения. Не было работорговли, которая опустошила Западную Африку. Не было опиумных войн, поставивших на грань вымирания Китай. Не было русского Наполеона, не было и русского фашизма – колоссального по мощности «припадка» Запада.
А ведь все это – конституирующие элементы становления современного Запада. Много чего не было в России, и совокупность всего этого настолько весома, что нежелание видеть принципиальных отличий от Запада трудно принять за искреннюю близорукость. Системное описание того, чего не было, еще предстоит, и это большая и важная работа. Но здесь нам важна определенность в осознании России как цивилизации в самом российском обществе.
Как же определялись в этих вопросах реформаторы России во время перестройки и после 1991 года?
Среди идеологов антисоветского проекта бытовало три версии. Первая из них гласила, что Россия не является ни самостоятельной цивилизацией, ни частью иной большой цивилизации, она выпала из мирового цивилизационного развития и осталась в состоянии варварства.
Эту мысль проводил А.Н. Яковлев. Он писал: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность – материя и дух цивилизации… На Руси никогда не было нормальной частной собственности, и поэтому здесь всегда правили люди, а не законы».
А.Н. Яковлев представлял реформу как «Реформацию России» – попытку политическими средствами превратить ее в цивилизованное общество. Не было никогда в России «материи и духа цивилизации» – а теперь будет! При этом речь здесь уже не идет о выпадении из цивилизации на период советского строя, а именно о том, что «духа цивилизации» здесь не было никогда. Ратуя перед выборами в июне 1996 г. за Ельцина, А.Н. Яковлев сказал: «Впервые за тысячелетие взялись за демократические преобразования. Ломаются вековые привычки, поползла земная твердь» [10].
И ведь этому многие аплодировали – поползла, наконец, из-под нас земная твердь. Эти аплодисменты – вот сигнал об угрозе России!
Вторая версия, которая доминировала в 90-е годы, состояла в том, что Россия представляет собой цивилизацию, но изначально антигуманную и тоталитарную. Советник Ельцина философ А.И. Ракитов радовался уничтожению СССР: «Самая большая, самая жестокая империя в истории человечества распадается». Он так излагал «особые нормы и стандарты, лежащие в основе российской цивилизации»: «Ложь, клевета, преступление и т. д. оправданы и нравственны, если они подчинены сверхзадаче государства, т. е. укреплению военного могущества и расширению территории».
А.И. Ракитов подчеркивает, что патологическая жестокость якобы была изначально присущим, примордиальным качеством России: «Надо говорить не об отсутствии цивилизации, не о бесправии, не об отсутствии правосознания, не о незаконности репрессивного механизма во времена Грозного, Петра, Николая I или Сталина, но о том, что сами законы были репрессивными, что конституции были античеловечными, что нормы, эталоны, правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов в других современных европейских цивилизациях» [11].
Третья версия, самая мягкая, сводилась к тому, что Россия была и есть часть Запада. Она лишь слегка отклонилась от «столбовой дороги» из-за советского эксперимента, и теперь надо прилежно учиться у Запада, чтобы наверстать упущенное за 70 лет.
Эта версия была сформулирована уже в 60-е годы, во время «оттепели». П. Вайль и А. Генис показывают это в книге «60-е. Мир советского человека», где описаны умонастроения «кухонь» интеллигентской богемы, чьим идеологом и пророком стал И. Эренбург (его уподобляют апостолу Павлу): «Спор об отношении к западному влиянию стал войной за ценности мировой цивилизации. Эренбург страстно доказывал, что русские не хуже и не лучше Запада – просто потому, что русские и есть Запад».
В начале 90-х годов предлагались вариации этой идеи. В.И. Мильдон пишет: «Россия не Евразия, она принадлежит Европе и не может служить мостом между Европой и Азией, Евразией была Российская империя, а не Россия» [12].
Как надо понимать, что Сибирь не Россия, а часть Российской империи? Как это должны понимать якуты – они из России изгоняются и моста в Европу лишаются? Эта статья, а таких было множество, есть идеологическая диверсия, одна из бомб психологической войны против России. Но какая трибуна была предоставлена для таких статей – академический журнал «Вопросы философии»!
В совокупности все три версии с конца 80-х годов господствуют в «гуманитарном» дискурсе (совокупности языка, логики, художественных средств и ценностей) нынешней России и постоянно подпитываются заявлениями авторитетных интеллектуалов. Принципиальные дискуссии с ними не допускаются, и основная масса гуманитарной интеллигенции «безмолвствует» (в этом смысле она ведет себя, как народ). В основном идеологи реформы развивают вторую и третью версии цивилизационного статуса России. Представление России как варварской страны, на которую не снизошел «дух цивилизации», пропитано слишком тупой русофобией и эта версия идет по разряду художественных гипербол. Она, однако, продолжает культивироваться и принимается даже в самых элитарных салонах.
Вот, например, выступление В. Ерофеева на российско-немецком форуме в декабре 2008 г.: «Мне кажется, у нас есть свои «тайные» особенности, которые говорят вот о чем: мы страшно архаический народ. Отсюда и наше счастье, и все наши беды. Россия – большая африканская деревня. И надо сказать, что умные иностранцы, которые сюда приезжают, достаточно быстро ориентируются, что если смотреть с точки зрения большой африканской деревни – все как раз понятно. Все взаимоотношения, которые выстраиваются в России – они понятны… Мы – полигон, на котором видны следы человеческой природы, мы, будучи вне истории, полезны для человеческой истории… Строго говоря, за всю историю России мы никогда не давали повода считать нас европейцами. Лишь запредельная политкорректность вкупе с нетерпеливым желанием наконец найти с нами общий язык толкает Европу признать нас своими подданными» [13, с. 47–48].
Еще определеннее на том же форуме высказался социолог Л. Гудков, после смерти Левады возглавивший его центр: «Тютчев очень точно сформулировал один из центральных комплексов российской идентичности, реально работающих и сегодня. Смысловым фоном для такого суждения оказывается ясное и одновременно крайне болезненное сознание не просто отсталости России или ее варварской, с точки зрения европейцев, патриархально-самодержавной государственной и общественной конституции, но и неосновательность каких-либо надежд на процессы ее цивилизации в обозримом будущем» [13, с. 54].
Две другие версии муссируются в академической и широкой прессе и на всяческих семинарах и «круглых столах». Хорошей иллюстрацией служит деятельность в конце 90-х годов Независимого теоретического семинара «Социокультурная методология анализа российского общества» под руководством A.C. Ахиезера. На его заседаниях в Москве собирались видные гуманитарии, в том числе из-за границы.
Вот, на семинаре № 16(17 декабря 1997 года) [14] был заслушан доклад A.A. Трошина «Теоретические основы деструкции в обществе (на материале истории России XIX века)» [13] . Приведем выдержки, из которых складывается образ России как цивилизации:
«До начала XVII века основной формой поведения русских мужчин был гомосексуализм как гендерная норма… В России с XII по XVI век известны массовые психопатии гомосексуального толка, когда женское население вырезалось полностью. Это особенно характерно для верхнего и среднего Поволжья».
И этот бред благосклонно слушают 27 человек из российского и эмигрантского гуманитарного истеблишмента. Где докладчик взял статистику «гомосексуализма русских мужчин» в XII веке? Ведь еще не было русских мужчин, а были вятичи да кривичи. И уж тем более не было статистики. Кому «известно», что с XII по XVI век для верхнего и среднего Поволжья было «особенно характерно», что на почве гомосексуализма «женское население вырезалось полностью»?
Вот еще: «Русское общество основывалось на наркомании… H.H. Реформатский описывает случаи стопроцентного поражения жителей спорыньей».
Что значит «русское общество основывалось на…»? Что значит «стопроцентное поражение жителей спорыньей»? И это – элитарный теоретический семинар! По методологии анализа российского общества… Уже сами по себе такой интеллект и такая элитарность – признак тяжелой болезни интеллигенции, угроза для России.
Следующий мазок в портрет России: «По мнению специалиста по психопатиям П.И. Якобия, единственного, кто попытался написать антропологическую историю России, каждый год более половины населения было охвачено теми или иными формами массовых психопатий».
Сидят российские и английские профессора, кивают. На неряшливое выражение «специалиста по психопатиям П.И. Якобия» ссылаются, как на научный факт. Да «теми или иными формами массовых психопатий» всегда и везде «охвачено» все население любой страны. Разговор ведется в понятиях неопределимых и о явлениях неизмеримых. Какое убожество в уровне рассуждений!
Вот еще открытие: «Оказывается, что многодетные семьи в русской деревне – это миф. В течение XIX фактический прирост населения происходил только за счет миграции. Численность коренного населения снижалась за счет того, что при огромной рождаемости детская смертность была еще большей, а также за счет массовых психопатий».
Как можно всерьез принимать такие вещи? Во время похода Наполеона русских было меньше, чем французов. Откуда могло набежать столько людей в «русскую деревню» к концу XIX века? Миграция из Сибири! Это круто. Когда в XIX веке детская смертность в России была больше огромной рождаемости? «Многодетные семьи в русской деревне – это миф», – и это слушают, развесив уши, культурологи и социологи, хотя уже проводились всероссийские переписи населения. Вот где маразм и психопатия, а не в «русской деревне».
Докладчик делает экскурс в этнологию: «… в XVII веке, когда весь великорусский этнос сменился полностью. Он не исчез биологически, но культурное наследие прервалось».
Что значит «этнос сменился полностью»? Это утверждение просто нелепо. Что значит «культурное наследие прервалось»? Великорусский этнос забыл русский язык? Русские люди забыли, как креститься и куда совать ложку?
Дальше следует социальный срез русской культуры: «Когда кора не работает физиологически, то работает подкорка [у крестьян]. Когда вербальные конструкции не действуют, начинается эмоциональное детерминирование. Почему наша ученая молодежь, студенчество, в особенности физики, так восприимчивы к сектантству? Потому что у них нормальный человеческий функционирующий мозг… Поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне».
Не будем придираться к смыслу, взглянем на логику. У крестьян «кора не работает физиологически». Допустим. У ученых («особенно физиков») – «нормальный человеческий функционирующий мозг». Допустим. Но как получается «поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне»?
Красной нитью в докладе о России проходит тема гомосексуализма: «По свидетельству иностранцев, на льду Москвы-реки одновременно горело по нескольку сот костров, на которых сжигали гомосексуалистов».
Наконец-то хоть один надежный источник указан – «по свидетельству иностранцев». Можно было бы даже дать ссылку на отчет уважаемого иностранца, правда, не о Москве и гомосексуалистах, а о самом европейском в России городе Петербурге и крещении детей: «В праздник Богоявления на льду Невы перед Зимним дворцом строят Иордань, где пьяный поп крестит детей, окуная их в прорубь. Уронив случайно младенца в воду, он говорит родителям: «Другого!»«.
В обсуждении доклада участники семинара Ахиезера дают концептуальное определение России как цивилизации. И.Гр. Яковенко заявляет: «Мы имеем дело с архаической, периферийной цивилизацией, в которой имеет место языческо-христианский синкрезис, причем языческое, как оказывается, доминирует, а христианское является лишь оформлением… Катастрофа не является чисто негативным явлением. Она оказывается фактором мобилизующим, она мобилизует общество и на какие-то мутации, и на какие-то осмысленные изменения, и кроме того, катастрофа позволяет поднять энергетический порог и перейти потенциальный барьер, который закрывает системообразующие структуры общества от случайных изменений. Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».
Вот, оказывается, в чем была историческая миссия Ельцина. Созданная его режимом катастрофа «позволяет поднять энергетический порог и перейти потенциальный барьер». Такие профессора учат теперь российских студентов.
Говорит Л. Куликов: «Россия – некая гиперличность, такая же как США, Германия, Индия и т. д. Конечно, очень не хочется, чисто на эмоциональном уровне, принадлежать к цивилизации, у которой нет будущего. Россия – в той форме, в которой она сегодня существует, с ее архаичной культурой – не выживет» [14] .
Кому-то все это покажется постмодернистской клоунадой кружка «играющих в бисер». Но в действительности A.C. Ахиезер с его «теорией России» несколько лет задавал тон в элитарном гуманитарном сообществе, а члены его «кружка» и до сих пор ведут семинары на «цивилизационные» темы.
На семинаре Ахиезера делались доклады и в духе версии « Россия-как-Европа ». На семинаре № 20 (10 июня 1998 года) с докладом «Методология исследования политической традиции в России» выступил известный специалист по России из США А.Л. Янов. Главная его мысль заключалась в том, что Россия, в принципе, это нормальная европейская страна, развитие которой затормозили некоторые тоталитарные (имперские) правители. Конкретно, два – Иван Грозный и Сталин. Формула истории России по Янову такова: «Церковь, как наследница татар, нанесла поражение государству, как наследнику Европы».
Янов утверждает: «Москва вышла из-под [монгольского] ига обыкновенной, нормальной североевропейской страной, такой же как Швеция, Дания или Англия, причем во многих отношениях куда более прогрессивной, нежели ее западные соседи. Во всяком случае, эта «наследница Золотой Орды» первой в Европе поставила на повестку дня текущей политики самый судьбоносный вопрос позднего средневековья – церковную Реформацию…
Что же такое непоправимое случилось вдруг в середине XVI века в Москве? Что внезапно перевернуло с ног на голову культурную и политическую традицию, которую мы только что описали? Да то же, примерно, что в 1917 году. Революция. Гражданская война. Беспощадное уничтожение накопленного за столетия интеллектуального потенциала страны. Конец ее европейской эры. Установление «гарнизонного государства». Цивилизационная катастрофа. С той лишь разницей, что та, первая катастрофа была еще страшнее большевистской. В ней при свете пожарищ гражданской войны и в кровавом терроре самодержавной революции рождалась империя и навсегда, казалось, гибла досамодержавная, доимперская, докрепостническая – европейская Россия…
Говоря о европейской традиции в России, говорим мы не о чем-то случайном, эфемерном, невесть откуда в нее залетевшем, а напротив, о корневом, органическом, о чем-то, что даже в огне тотального террора не сгорело, что в принципе не могло сгореть, пока существует русский народ. Не могло, потому что вопреки Парадигме Европа – внутри России» [16].
Мысль об изуверской сущности российской цивилизации и сейчас устойчиво воспроизводится в значительной части реформаторской гуманитарной элиты (и, следовательно, благосклонно воспринимается остальной ее частью). Поскольку в открытой форме она высказывается уже более двадцати лет, ее надо считать выношенной, продуманной установкой – перестройка и реформа лишь дали ей трибуну. Эта мысль развивается – она теперь прямо основывается на концепции прирожденных (примордиальных) дефектов национального сознания русских, которые не устраняются ни при каких социальных и политических изменениях. Это почти биологическое свойство русского народа.
Нынешняя власть политическими средствами сохраняет за глашатаями этой концепции привилегированную трибуну в СМИ, практически, не давая никакой возможности адекватного ответа оппонентам.
Вот, например, рассуждения ведущего важной программы на канале «Культура» российского телевидения Виктора Ерофеева в статье, написанной по такому поводу: «На минувшей неделе стало известно, что в проекте «Имя России. Исторический выбор-2008» с большим отрывом лидирует Иосиф Сталин». Понятно, что В. Ерофеев этим недоволен, но важна теоретическая база, которую он подводит под это демонстративное голосование.
Он пишет: «Никогда не обижай человека, который любит Сталина. Не кричи на него, не топай ногами, не приходи в отчаяние, не требуй от него невозможного. Это тяжелобольной человек, у него нечеловеческая болезнь – духовный вывих… Никогда не обижай человека, который любит Сталина: он сам себя на всю жизнь обидел.
Любовь половины родины к Сталину – хорошая причина отвернуться от такой страны, поставить на народе крест. Вы голосуете за Сталина? Я развожусь с моей страной! Я плюю народу в лицо и, зная, что эта любовь неизменна, открываю циничное отношение к народу. Я смотрю на него как на быдло, которое можно использовать в моих целях… Сталин – это смердящий чан, булькающий нашими пороками. Нельзя перестать любить Сталина, если Сталин – гарант нашей цельности, опора нашего идиотизма. Только на нашей земле Сталин пустил корни и дал плоды. Его любят за то, что мы сами по себе ничего не можем… Мы не умеем жить. Нам нужен колокольный звон с водкой и плеткой, иначе мы потеряем свою самобытность» [17].
Здесь писатель, идеологический работник того меньшинства, которое, как считается, победило в социальном и цивилизационном конфликте с «совком», реагирует на символический жест побежденных. В ответ на этот жест он выдает декларацию полного отрицания страны, народа, «нашей земли» и ее самобытности. Это уже не политическая и не социальная борьба, это экзистенциальная несовместимость и нетерпимость. И этому человеку предоставлена постоянная трибуна государственного телевидения. Может ли власть не видеть, что вручила инструмент культурного господства поджигателю гражданской войны?
Все это – не импульсивные всплески эмоций обиженных на Россию «просветителей». Это нормальная регулярная идеологическая работа весьма уже уставших людей на жалованье. Цель ее – размыть у читающей публики и телезрителей уверенность в праве России на существование как самобытной цивилизации. Надо подчеркнуть, что последние примеры относятся к концу 2008 года.

К этому постоянному мотиву периодически добавляется припев о необходимости отказаться от этой плохой самобытности и перенять хорошую, европейскую. В этой версии реформа видится не как переход из варварства в цивилизацию, а как смена типа цивилизации, «вступление в Запад». Один из активных «прорабов перестройки» И. М. Клямкин утверждал: «Россия может сохраниться, только став частью западной цивилизации, только сменив цивилизационный код» (см. [15, с. 21]).
После 2000 года сама власть какое-то время избегала делать декларации о цивилизационном статусе России. Оппортунистическая концепция Горбачева о переходе к «общечеловеческим ценностям» была отброшена ввиду ее очевидной нелепости на фоне бомбардировок Югославии и глобального международного терроризма. Что-то надо было сказать конкретно о России.
К концу второго срока стали делаться взаимоисключающие заявления, возникла большая неопределенность. В восьмом Послании В.В. Путина Федеральному собранию (2007 г.) был высказан важный тезис: «Мы должны и будем опираться на базовые морально-нравственные ценности, выработанные народом России за более чем тысячелетнюю свою историю».
«Базовые ценности, выработанные народом за тысячелетнюю историю» – это и есть мировоззренческая матрица, на которой собрана цивилизация. Это заявление было понято как открытый разрыв с духовной основой неолиберальной реформы, с ее агрессивным западничеством. Правда, от этого еще было далеко до того, чтобы назвать наши «базовые морально-нравственные ценности» и начать на них «опираться», но шаг был сделан важный.
Однако сейчас же последовала коррекция. 8 июня 2007 г. в здании Президиума РАН с лекцией о русской культуре и будущем России выступил В.Ю. Сурков, который негласно считался идеологом администрации президента. Он начал с такого заявления: «Новый демократический порядок происходит из европейской цивилизации. Но при этом из весьма специфической российской ее версии» [19].
На этой изощренной идеологической конструкции В.Ю. Сурков основывает свою концепцию суверенной демократии. Не будем обсуждать утверждение, будто «демократический порядок» России «происходит из европейской цивилизации». Слишком уж он «специфический», этот порядок, да и кто из европейцев согласится признать себя его крестным отцом [15] . Слово «демократия» в тезисе В.Ю. Суркова – типичный продукт гипостазирования, никакой реальной сущности оно не представляет.
Ключевым в этом тезисе является утверждение о «российской версии европейской цивилизации». Это удаляет из мировоззренческой матрицы России стержневое положение о самобытности русской культуры и культуры других народов российской цивилизации.
Оговорка о специфичности «российской версии» дела нисколько не меняет, всякая цивилизация включает в себя разные национальные версии. В структуре Запада специфичны все культуры, испанцы не похожи на англичан, те на немцев и т. д. Главное, что В.Ю. Сурков заявил и с разными вариациями повторил, что представляемая им власть не считает Россию самостоятельной локальной цивилизацией, а рассматривает ее как структурный элемент Запада.
Это – установка радикального российского евроцентризма. Российские западники конца XIX – начала XX века признавали за Россией статус одной из самобытных цивилизаций. Из видения России как периферийной версии западной цивилизации вытекает ряд ошибочных стратегических положений нынешней российской власти. Образ « России-как-Европы » порождает глубокий раскол российского общества [16] .
« Не выпасть из Европы, держаться Запада – существенный элемент конструирования России », – пишет В.Ю. Сурков, выделяя жирным шрифтом. К кому он обращается? Когда мы были «приняты» в Европу, чтобы сегодня беспокоиться, как бы из нее «не выпасть»?
Вот что пишет почти наш современник, философ XX века К. Ясперс в работе «Истоки истории и ее цель»: «Западный мир с самого начала – со времен греков – конституировался в рамках внутренней полярности Запада и Востока. Со времен Геродота противоречие между Западным и Восточным миром осознается как исконная и вечная противоположность, являющая себя во все новых образах…. И таким шифром, проходящим сквозь всю историю Запада, является противопоставление: Азия – Европа» [21].
В России началась мировая революция крестьянских стран, пытавшихся избежать втягивания их в периферию западного капитализма. Это было всемирно-историческим событием, как бы к нему ни относиться. Как же можно игнорировать этот факт в самой России?
Израильский историк М. Агурский пишет в книге «Идеология национал-большевизма»: «Если до революции главным врагом большевиков была русская буржуазия, русская политическая система, русское самодержавие, то после революции, а в особенности во время гражданской войны, главным врагом большевиков стали не быстро разгромленные силы реакции в России, а мировой капитализм. По существу же речь шла о том, что России противостоял весь Запад…
Капитализм оказывался аутентичным выражением именно западной цивилизации, а борьба с капитализмом стала отрицанием самого Запада. Еще больше эта потенция увеличилась в ленинизме с его учением об империализме. Борьба против агрессивного капитализма, желающего подчинить себе другие страны, превращалась невольно в национальную борьбу. Как только Россия осталась в результате революции одна наедине с враждебным капиталистическим миром, социальная борьба не могла не вырасти в борьбу национальную, ибо социальный конфликт был немедленно локализирован. Россия противостояла западной цивилизации» [20].
Весь XX век Россия вела цивилизационную войну с Западом, сопротивляясь его экспансии, а теперь российская власть собирается «конструировать Россию» как часть Запада! Как же тут не быть системному кризису в России!
Чего тут мог не знать В.Ю. Сурков? Немецкий историк Вальтер Шубарт в широко известной книге «Европа и душа Востока» (1938 г.) пишет: «Самым судьбоносным результатом войны 1914 года является не поражение Германии, не распад Габсбургской монархии, не рост колониального могущества Англии и Франции, а зарождение большевизма, с которым борьба между Азией и Европой вступает в новую фазу… Причем вопрос ставится не в форме: Третий рейх или Третий интернационал и не фашизм или большевизм? Дело идет о мировом историческом столкновении между континентом Европы и континентом России… То, что случилось в 1917 году, отнюдь не создало настроений, враждебных Европе, оно их только вскрыло и усилило» [22] [17] .
Допустим, середина XX века – это уже история, и мировоззрение граждан России столь резко изменилось, что большинство осознает себя как принадлежащих к западной культуре. Но это было бы очень необычным явлением, и В.Ю. Сурков, делая свои заявления, должен был бы привести какие-то доводы в его подтверждение или хотя бы сказать, что, по его мнению, в русском народе произошла такая трансформация.
Но сказать этого он не мог, потому что представления В.Ю. Суркова о нации и о культуре проникнуты эссенциализмом (или даже примордиализмом). Он приписывает культуре неизменную идентичность, основанную на национальном характере: «Воля к свободе и справедливости вырабатывается и закрепляется как природное свойство национального характера… Культура – это судьба. Нам Бог велел быть русскими, россиянами… Чтобы понять, как будет развиваться демократия в России, какая ее модификация применима здесь на практике, нужно определить архетипические, неотменяемые свойства русской политической культуры…» [24].
Таким образом, цивилизационное самосознание «русских, россиян» является в такой концепции именно «архетипическими, неотменяемыми свойствами». Это у В.Ю. Суркова изначально данное «природное свойство национального характера» [18] . Так что о мировоззренческом повороте и речи нет, россияне с самого начала – люди «европейской культуры» (интересно, с какого века?).
Мы, однако, впадать в примордиализм не будем и примем как теоретически возможное предположение, что в 80-е годы граждане РСФСР потянулись к демократии и стали считать себя людьми западной культуры (хотя и специфической версии). Что же говорят эмпирические данные?
Они говорят, что за последние двадцать лет не произошло слома тех главных устоев русской культуры, для которых пробным камнем был Запад как « этнизирующий иной » (то есть как иная цивилизация, относительно которой люди осознают свою культурную идентичность). В декабре 2006 г. Аналитический центр Ю. Левады провел большой опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос «Является ли Россия частью западной цивилизации?» положительно ответили 15 %. Большинство, 70 % опрошенных выбрали ответ «Россия принадлежит особой («евразийской» или «православнославянской») цивилизации, и поэтому западный путь развития ей не подходит». Затруднились ответить 15 % [25].
В этом и коренится угроза России, вызревающая в лоне самой власти. Власть пытается, опираясь на поддержку 15 % населения, вообразивших себя «людьми западной цивилизации», загнать остальных в чуждую им цивилизацию, насильно сменить их культурное ядро – представления о добре и зле, о прекрасном и безобразном. Власть ведет против большинства населения цивилизационную войну, в которой велик риск поражения обеих сторон. Это и есть Смута, один из худших видов кризиса.
Надо заметить, что В.Ю. Сурков требует именно полного подчинения России мировоззренческому руководству Запада, а вовсе не «учебы у Запада», не собственной форсированной программы модернизации. Усилия России по освоению достижений Запада вызывают у него резкое неприятие. В.Ю. Сурков говорит: «Окно в Европу прорубалось способами, которые и азиатскими назвать нельзя, не оскорбив Азию. Освоение космоса и атомной энергии добыто жестоким упорством советского крепостничества».
Дескать, лучше бы уж и не пытались! Капитуляция должна быть безоговорочной. Но вся эта установка противоречит исторической реальности. Способность русской культуры к синтезу известна и у нас, и на Западе. Г.П. Федотов писал: «Поразительна та легкость, с которой русские скифы усваивали чуждое им просвещение. Усваивали не только пассивно, но и активно-творчески. На Петра немедленно ответили Ломоносовым, на Растрелли – Захаровым, Воронихиным; через полтораста лет после петровского переворота – срок небольшой – блестящим развитием русской науки» [1].

Это, кстати, и пугало Запад, питало его русофобию. А. де Кюстин в своей книге «Россия в 1839 году» писал: «Нужно приехать в Россию, чтобы воочию увидеть результат этого ужасающего соединения европейского ума и науки с духом Азии».
Перейдем к другой стороне этого дела. В демократической Европе бытует такая поговорка: «Это хуже, чем преступление, это ошибка!» Так вот, вся концепция России-как-Европы ошибочна. Власть мучает население заведомо напрасно. Чтобы быть членом «европейской семьи народов» надо, чтобы эта самая семья тебя признала своим. Тут нельзя заплатить деньги и усесться на свое кресло «согласно купленным билетам». Это не тот театр.
Запад появления у него такого «родственника» не желает и никогда не желал – потому и откололся с такой ненавистью от Византии и стал тем, что мы понимаем как Запад. Так что, даже если бы отказ русских от самих себя был бы заведомым благом, оно нереализуемо просто из-за того железного занавеса, которым отгорожен от нас Запад – гораздо более железного, чем сталинский.
Давайте наконец зафиксируем факт, общеизвестный на Западе: между Западом и Россией издавна существует напряженность, неизбежная в отношениях между двумя разными цивилизациями, одна из которых очень динамична и агрессивна (Запад немыслим без экспансии). Этот факт в целом верно объясняется во «Всемирной истории», написанной 80 «лучшими» историками мира. На Западе это базовая книга, она стоит на полках в каждом школьном кабинете истории. Том 31 – «Россия», – написан немцами. Истоки и основания русофобии на Западе совершенно спокойно изучаются историками (см., например [26]).
Культура России корнями уходит в Православие. В 1054 г. римский папа Лев IX и константинопольский патриарх Кируларий предали друг друга анафеме – произошел формальный раскол (схизма). Расхождение двух больших цивилизаций началось раньше – разделением в IV веке на Западную и Восточную Римские империи. Наследницей Восточной, Византийской империи и считала себя Россия (в духовно-религиозном смысле Москва была даже названа «Третьим Римом»).
Еще в XVIII веке все восточноевропейские народы обозначались понятием « скифы », пока историк Гердер не позаимствовал у варваров древности имя « славяне ». Славяне долго еще были для западных европейцев скифами, варварами, Востоком. Отправляясь из Вены в Прагу, Моцарт считал, что едет на Восток, к славянам (хотя Прага находится западнее Вены).
Систематическая очистка Запада от славян продолжалась четыре века – с кровавых походов короля франков Карла Великого (VIII век). Хотя моравы, венды и сербы уже были крещены, их уничтожали в качестве язычников . Остановили этот напор Александр Невский на севере и монголы в Венгрии в XIII веке.
Православие было объявлено языческой ересью, и норманны опустошали побережья Византии и Балкан, следуя указаниям св. Августина: поступать с язычниками так же, как евреи с египтянами – обирать их. В XII веке начались крестовые походы против славян, а в 1204 г. совершен IV Крестовый поход – против Византии, христианского государства.
В булле от 24 ноября 1232 г. папа Григорий IX призвал ливонских рыцарей-меченосцев идти «защитить насаждение христианской веры против неверных русских». В булле от 9 декабря 1237 г., после объединения Ордена меченосцев с Тевтонским орденом, этот же папа призывает организовать «крестовый поход». В этой кампании и произошла битва со шведами 1240 г. на Неве, за которую Александр получил свой титул. В булле от 6 июля 1241 г. Григорий IX просит и норвежского короля присоединиться к «крестовому походу против язычников».
В Средние века главным цивилизационным признаком была религия, и все эти походы против православных славян надо рассматривать именно как цивилизационную войну.
Враждебное отношение к православию и представление об «азиатскости» русских усилились на Западе после монгольского нашествия на Русь. Тогда в Европе стало складываться ощущение восточной границы, за которой находится таинственный чужой («варвар на пороге»).
Пришло Возрождение. В XVI веке Рабле ставил в один ряд «московитов, индейцев, персов и троглодитов». Ливонская война (1558–1583) окончательно обозначила восточные пределы Европы . Европа кончалась за рекой Нарвой и Псковским озером. Ливония была объявлена «восточным бастионом» цивилизации, русские – дьявольскими силами, наползающими с Востока. Был выдвинут лозунг «Священной войны» Европы против России.
Утверждалось, что русские – это легендарный библейский народ Мосох, с нашествием которого связывались предсказания о Конце Света. Писали: «Нечему удивляться, так как сам народ дик. Ведь моски названы от Месха, что означает: люди, натягивающие луки» [19] . Вторая тема – «азиатская» природа русских. Иван Грозный изображался в платье турецкого султана, при изображении зверств московитов использовались те же эпитеты и метафоры, как и при описании турок, их и рисовали одинаково [27].
Век Просвещения – то же самое. Вольтер, желавший написать историю Петра Великого и получивший этот заказ от Елизаветы, писал: «Московия, или Россия… оставалась почти неизвестной в Европе, пока на ее престоле не оказался царь Петр. Московиты были менее цивилизованы, чем обитатели Мексики при открытии ее Кортесом. Прирожденные рабы таких же варварских, как и сами они, властителей, влачились они в невежестве, не ведая ни искусств, ни ремесел и не разумея пользы оных. Древний священный закон воспрещал им под страхом смерти покидать свою страну без дозволения патриарха, чтобы не было у них возможности восчувствовать угнетавшее их иго. Закон сей вполне соответствовал духу этой нации, которая во глубине своего невежества и прозябания пренебрегала всяческими сношениями с иностранными державами» [28].
Граф де Сегюр, ехавший послом в Петербург в 1784 г., описывал, как он «совершенно покинул Европу» и «перенесся на десять веков вспять» при пересечении границы Пруссии и Польши.
Даже достоинства русских объяснялись их предосудительными отличиями от цивилизованного западного человека. Д. Дидро таким образом объясняет, почему русский солдат столь отважен: «Рабство, внушившее ему презрение к жизни, соединено с суеверием, внушившим ему презрение к смерти». Эта формула XVIII века почти без вариаций действовала двести лет [29] [20] .
Это представление о России – устойчивый штамп евроцентризма как метаидеологии Запада. Это надо без всяких эмоций признать как факт. Когда Россия сильна, этот факт не мешает ей сосуществовать и плодотворно сотрудничать с Западом и даже любить его, но напрашиваться к нему в дом в качестве «родственника» – откровенная глупость. Она только портит отношение к нам.
В XIX веке Карла Великого, «очистившего» Центральную Европу от славян, назвали главной фигурой истории Запада – выше Цезаря и Александра Македонского и даже выше христианских героев. Когда Наполеон пошел на Россию, его назвали «воскресшим Карлом».
Ничего не изменилось в XX веке, если не считать краткосрочных симпатий к Советскому Союзу. В 1942 г. фашисты пышно праздновали 1200 лет со дня рождения «Карла-европейца», а в ФРГ кардинал из Кельна назвал холодную войну «реализацией идеалов Карла Великого». Но даже и те, кто испытывал уважение к России как цивилизации, признавали ее фундаментальное отличие от Запада.
О. Шпенглер писал: «Я до сих пор умалчивал о России; намеренно, так как здесь есть различие не двух народов, но двух миров… Разницу между русским и западным духом необходимо подчеркивать самым решительным образом. Как бы глубоко ни было душевное и, следовательно, религиозное, политическое и хозяйственное противоречие между англичанами, немцами, американцами и французами, но перед русским началом они немедленно смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманывает впечатление от некоторых, принявших западную окраску, жителей русских городов. Настоящий русский нам внутренне столь же чужд, как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго до Конфуция, если бы они внезапно появились среди нас. Он сам это всегда сознавал, проводя разграничительную черту между «матушкой Россией» и «Европой».
Для нас русская душа – за грязью, музыкой, водкой, смирением и своеобразной грустью – остается чем-то непостижимым… Тем не менее некоторым, быть может, доступно едва выразимое словами впечатление об этой душе. Оно, по крайней мере, не заставляет сомневаться в той неизмеримой пропасти, которая лежит между нами и ими» [31, с. 147–148].
В октябре 1942 г., когда немцы, завязнув в России, перестали быть угрозой для Англии, Черчилль написал: «Все мои помыслы обращены прежде всего к Европе как прародительнице современных наций и цивилизации. Произошла бы страшная катастрофа, если бы русское варварство уничтожило культуру и независимость древних европейских государств» (цит. в [32]).
Даже Керенский, масон и западник, так начинал в эмиграции в 1942 г. свою рукопись «История России»: «С Россией считались в меру ее силы или бессилия. Но никогда равноправным членом в круг народов европейской высшей цивилизации не включали… Нашей музыкой, литературой, искусством увлекались, заражались, но это были каким-то чудом взращенные экзотические цветы среди бурьяна азиатских степей» (цит. в [33]).
Важным моментом в информационной войне против России (СССР) стала публикация в «Нью-Йорк Таймс» в апреле 1984 г. статьи Милана Кундеры «Трагедия Центральной Европы» [21] . Это было «послание» Западу перед большой операцией против «империи зла». Кундера обвинял Запад в том, что тот предал Центральную Европу, отдав ее на растерзание неевропейским варварам. При этом, говоря о чуждой цивилизации, Кундера имеет в виду именно Россию, а не СССР, который рассматривается как «органичное» воплощение «русских черт».

Вспомним, что писал Кундера в этой статье, с энтузиазмом принятой на Западе: «Воистину, ничто не может быть более чуждым Центральной Европе с ее одержимостью многообразием, чем Россия, одержимая идеей единообразия, стандартизации и централизации… На восточной граница Запада больше, чем где бы то ни было на Земле, Россия воспринимается не как европейская держава, а как обособленная, иная цивилизация… Не знаю, хуже ли этот мир нашего, но уверен, что он иной. Россия знает иную (большую) меру несчастья, иное представление о пространстве… иное чувство времени (времени, преисполненного медлительности и терпения). Там иначе смеются, иначе живут и умирают» [34].
Кундера – боец холодной войны, статья написана по заказу. Дело в другом – почему она была идеологически эффективной? Потому, что она точно отвечала стереотипам сознания среднего класса Запада. Азиаты похитили кусочек Запада, и поход за спасение плененных «братьев меньших» должен быть поддержан каждым благородным человеком.
Даже странно, что сегодня, когда этот вопрос изучен вдоль и поперек, высокое должностное лицо Администрации Президента называет Россию частью Запада. Ведь даже официальный идеолог войны цивилизаций Хантингтон проводит «культурную границу Европы, которая в Европе после холодной войны является также политической и экономической границей Европы и Запада», по линии, «веками отделявшей западнохристианские народы от мусульман и православных».
Точно так же Э. Геллнер – не идеолог, а один из ведущих современных антропологов – устанавливает жесткие границы существования гражданского общества: «Феномен гражданского общества существует в странах североатлантического региона… На востоке и юго-востоке наша либеральная цивилизация граничит с иными обществами, относящимися к двум совершенно различным типам… [В них] мы сталкиваемся (или сталкивались) с вопиющим отсутствием гражданского общества» [35]. Как это могло ускользнуть от российских идеологов?
Россия выросла как альтернативная Западу христианская цивилизация. Она по главным вопросам бытия постоянно предлагала человечеству иные решения, нежели Запад, и стала не просто его конкурентом, но и экзистенциальным, бытийным оппонентом – как бы ни пытались государство и элита России избежать такого положения.
Ошибочное представление государственной власти о цивилизационной матрице России и упорное нежелание пойти на общественный диалог по этому вопросу и скорректировать свои установки вело и ведет власть к стратегическим ошибкам, которые уже сложились в систему с сильными кооперативными эффектами.
Эти ошибки касаются истории и всех сфер жизнеустройства российского общества. Здесь мы рассмотрим лишь некоторые из них, не пытаясь выстроить их иерархию.

Продолжение следует.

0

5

Продолжение.

РОССИЙСКАЯ ФЕДЕРАЦИЯ И ХОЛОДНАЯ ВОЙНА
Для определения позиции государственной власти России весьма важными являются ее декларации относительно холодной войны.
Вспомним, что понималось под холодной войной. В 1946 году Черчилль произнес в г. Фултоне (штат Миссури, США) историческую речь и заявил: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике железный занавес опустился через весь Континент».
СССР и Восточная Европа были отделены от Запада линией особого фронта. Запад объявил «холодную войну» Советскому Союзу. Почти полвека эта война была главным фоном всей общественной жизни СССР. Как и во время всякой войны, все остальные политические, экономические и социальные процессы определялись этим фундаментальным условием.
Метафора «железного занавеса» считается самой удачной находкой в политической карьере Черчилля. Эта метафора была отобрана из большого культурного арсенала, накопленного на Западе в борьбе против России. Проведенная Черчиллем линия «железного занавеса» была определена в XVIII веке, когда Запад «изобрел» Восточную Европу как санитарный кордон, отделявший от него Россию [22] . Как пишет западный историк, «многие постарались забыть об этом и поверить, что линию раздела между Востоком и Западом Европы придумали Сталин и Черчилль».
Какова природа холодной войны? Опубликованные в последние годы документы доктрины холодной войны, выработанной во второй половине 40-х годов в США, показывают, что эта война с самого начала носила характер войны цивилизаций . Об этом писал Шпенглер, потом Шубарт, потом Бжезинский. Разговоры о борьбе с коммунизмом были прикрытием.
Программные документы США начала холодной войны наполнены ненавистью к России. Вот как она трактуется в важном документе 1948 года: «Россия – азиатская деспотия, примитивная, мерзкая и хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме». Никакой связи с коммунизмом здесь нет. Это была именно тотальная война, причем война на уничтожение.
Холодная война Запада имела мессианский, почти религиозный характер. Противник в ней был назван «империей зла», а победа в ней названа «концом истории». Главный философ неолиберализма Лео Страусс определил цель этой войны так: «полная победа города над деревней или Запада над Востоком».
Этот мессианизм не был направлен к светлому будущему, он был проникнут абсолютным пессимизмом. Л. Страусс дал такое пояснение смыслу предполагаемой победы Запада: «Завершение истории есть начало заката Европы, Запада, и вследствие этого, поскольку все остальные культуры были поглощены Западом, начало заката человечества. У человечества нет будущего».
Таким образом, уничтожение «империи зла» виделось как конец этого света и конец этого человечества. Из этого вытекают мистические, на грани безумия, нынешние утопии Нового мирового порядка, глобализации, поиски нового мирового зла и откат Запада от привычных норм международного права и морали, на которых мир стоял последние три века.
Планы ведения войны поначалу также были, с точки зрения рационального мышления, безумными. Власти США, тогда монополиста в обладании атомным оружием, предполагали сбрасывать на СССР атомные бомбы без колебания. Высший военный руководитель США, генерал-лейтенант Дулитл в публичной речи заявил, что американцы «должны быть физически, мысленно и морально готовы к тому, чтобы сбросить атомные бомбы на промышленные центры России при первых признаках агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ должен отдавать себе отчет в необходимости ответа такого рода» [23] .
Советская идеология и печать искажали образ холодной войны, многократно занижали опасность, чтобы не нагнетать страхов и не разжечь психоз в стране. Это позволило нашему народу восстановить душевные силы после войны, воспитать три спокойных поколения. Но это и разоружило общество – оно не чувствовало и не осознавало опасности.
Это не было ошибкой советского государства, в таком же сложном положении находилась Россия и раньше. Трудность в том, что Россия с XVI века была тесно связана с Западом – догоняла его и убегала от него одновременно. Поэтому власть никогда не позволяла раздувать антизападные настроения, а в элите всегда выставляла вперед ширму в виде слоя «западников».
О намерениях Запада в отношении России не сообщали ни цари, ни генсеки, ни нынешние президенты. Но сейчас мы попали в столь критическое положение, что обязаны сами, «внизу», трезво взглянуть на эти намерения – не нагнетая страсти, но без розовых очков.
Когда началась холодная война против России как особый тип цивилизационного противостояния? Нам очень важно разместить ее во времени. Главный американский историк холодной войны В. Лафебр в своей книге «Конец какой холодной войны?» выдвигает тезис, что холодных войн было три :
1) после окончания Первой мировой войны – против Советской России,
2) после окончания Второй мировой войны – против СССР,
3) в настоящее время – после ликвидации СССР.
Все эти войны велись и ведутся против России.
Некоторые европейские историки, в отличие от Лафебра, считают, что холодная война началась еще до 1917 г., с самого начала XX века. В этой концепции русско-японская война 1904 года была организована уже как операция холодной войны – чтобы ослабить Россию.
Из этих трудов, кстати, видно, что выражение «холодная» война смягчает реальность. Эта война всегда была «горяче-холодной», только ее горячие эпизоды США старались вести чужими руками, держа, однако, наготове свой бронированный кулак. Для ведения холодной войны против СССР Запад создал НАТО, в противовес ему возник Варшавский договор, сплотились два противостоящих блока.
Принципом холодной войны было непрерывное балансирование на грани войны горячей. Считалось, что это изматывает СССР, истощает его экономику гонкой вооружений. По всему периметру границ СССР была создана сеть военных баз, непрерывно велись провокации с инцидентами на границе, локальные войны, в которые втягивался СССР (в Корее, в Египте, во Вьетнаме). Но после укрепления военного потенциала СССР эти действия служили, скорее прикрытием. Центр тяжести переместился в ведение войны информационно-психологической. В силу инерции нашего мышления мы понимаем эти слова как метафору. Но речь идет о настоящей войне, которая давно стала особым видом боевых действий, имеет свои виды оружия и свой род войск.
Любой войне предшествует выработка доктрины. Исходной для внешней политики США была доктрина Монро – о господстве США над Латинской Америкой. В начале XX века они распространили эту доктрину на весь мир. Главной проблемой была Россия. Согласно теории английского геополитика Мак-Киндера, та страна, которая установит господство над Россией (ее называли Heartland – «Хартлэнд», сердцевина Земли), будет господствовать над всем миром. Одним из первых идеологов холодной войны был историк Адамс. В 1901 г. он обосновал неизбежность грядущего столкновения с Россией и предвосхитил сам тип «холодной войны», подготовил первый стратегический документ.

Формулируя стратегию захвата Евразии Америкой, Адамс писал: «Американцы должны понять, что это будет война не на жизнь, а на смерть – борьба уже не против отдельной нации, но против целого континента. В мире нет места двум центрам богатства и империи. Один организм должен победить и уничтожить другой».
Во время I Мировой войны в США была создана специальная правительственная комиссия по геополитике (позже Совет по международным делам). Главную роль в ней играл Исайя Боуман – выдающийся политический стратег США. Он предложил план расчленения России на суверенные государства, которые окажутся под влиянием США. На основе этого плана был выработан секретный протокол, а Госдепартамент США подготовил карту будущего разделения российской территории.
Еще одна редакция карты была секретной. В ней «Великороссия» стягивалась до Среднерусской возвышенности. «Всю Россию следует разделить на большие естественные области, каждая со своей экономической жизнью, – писал Боуман. – При этом ни одна область не должна быть настолько самостоятельной, чтобы образовать сильное государство». (Позже, в 1989 г., этот план почти буквально переписал А.Д. Сахаров в своей «Конституции Союза Советских Республик Европы и Азии»).
В начале 1918 года были готовы планы отделения Сибири. Автор этого плана полковник Гауз писал, что Россию ни в коем случае нельзя оставить нерасчлененной: «Она слишком велика и слишком гомогенна для нашей безопасности. Я бы хотел видеть Сибирь как отдельное государство, а Европейскую Россию расчлененной на три части». Госдепартамент разработал полную программу экономического освоения сибирских территорий на несколько лет вперед.
16 августа 1918 г. войска США высадились во Владивостоке и взяли под контроль Транссиб и КВЖД. Во Владивостоке и Благовещенске были открыты филиалы американских банков и компаний. Их поддерживала японская армия (73 тыс. штыков). Мурманск заняли объединенные силы США, Британии и Франции. Они повели наступление на Севере. Западные политики считали, что Советская Россия не сможет оказать сопротивления, и раздел России будет произведен без войны.
В тот раз они ошиблись, Красную Армию удалось собрать очень быстро, а в Сибири ее поддержало массовое партизанское движение. Белые терпели поражения. Летом 1919 г. начался вывод войск США с севера России, а к апрелю 1920 г. были выведены войска с Дальнего Востока. Первую кампанию столетней холодной войны пришлось свернуть.
Слегка обновленную доктрину Исайи Боумана положили в основу второй кампании – когда США уже обладали атомным оружием. Таким образом, старая это война, смена формаций и политических режимов в России на нее слабо влияют.
В 1946 г. СССР, который был, как писали на Западе, «нацией вдов и инвалидов», делал много попыток предотвратить холодную войну, в частности, через расширение экономических связей с США (на очень выгодных для США условиях). С января по сентябрь 1945 г. переговоры об этом вели лично Молотов и Сталин. Предлагались и политические уступки – вывод советских войск из Восточной Европы. США на это не пошли. Выбор между войной и миром был сделан на Западе.
В холодной войне СССР в конце 80-х годов потерпел поражение, в результате чего был ликвидирован сложившийся вокруг него блок государств. Затем был распущен сам Советский Союз, ликвидирован существовавший в СССР общественный строй и политическая система, начата форсированная деиндустриализация и демодернизация страны.
В 90-е годы на Западе открыто говорилось, что Россия – побежденная страна и выплачивает законную контрибуцию победителю, чем и обусловлены ее беды. Фактически идет уничтожение исторической России как большой страны и как «геополитической реальности», причем создаются такие условия жизни населяющих территорию СССР народов, чтобы сильная независимая держава не могла возродиться.
Поражение в холодной войне не было связано с отставанием в военной области (в ее традиционном понимании). Напротив, СССР разбил сильнейшую армию Германии и ее сателлитов, поддержанную ресурсами всей Европы, а потом добился надежного военного паритета с Западом, имел сильную боеспособную армию и самое современное вооружение. Сама возможность уничтожить СССР военным путем была на Западе снята с повестки дня как стратегическая линия холодной войны.
Один из интеллектуальных авторов доктрины холодной войны Дж. Кеннан сказал в 1965 году, что план войны имел две главных линии: «абсолютное военное поражение Советского Союза или фантастический, необъяснимый и невероятный переворот в политических установках его руководителей». Военное поражение СССР оказалось невозможным, но второй вариант – предательство верхушки КПСС – осуществился, несмотря на то, что в 1965 г. он считался невероятным.
Поражение СССР было нанесено в общественном сознании – прежде всего, в сознании правящей и культурной элиты [24] . Первый урок на будущее: для такой войны привлекаются крупные культурные силы и средства. Для противостояния тоже нужна серьезная культурная база, дубиной тут не поможешь.
Все, что сказано выше, – вещи практически общепринятые, почти банальные. Проблема холодной войны встала потому, что очередное обострение цивилизационного противостояния внутри российского общества вынудило власть сделать некоторые заявления, проясняющие ее позицию в этом конфликте.
В.Ю. Сурков выдвинул такую концепцию: «Россия приведена к демократии не «поражением в холодной войне», но самой европейской сущностью ее культуры. И еще раз: не было никакого поражения».
Эта концепция очень необычна (даже некогерентна). Холодная война была был в ней и победитель, этого никто не отрицает, но «не было никакого поражения». Российская Федерация выскочила из чрева убитого «тоталитарного монстра», как бабушка Красной Шапочки из Волка (или как «Похищенная Европа»?). Как заявил 9 мая 2005 г., в день юбилея Победы, директор Московского центра Карнеги Э. Качинс, «Для Запада крах СССР… означал величайший триумф XX века» (см. [36]).
С чем и с кем спорит В.Ю. Сурков? Кого он хочет убедить? В 90-е годы ни для кого не было секретом, что в холодной войне потерпел поражение СССР, то есть, историческая Россия. Правда, многие для простоты склонялись к тому, что причиной поражения была государственная измена верхушки КПСС – мол, Горбачев тайком, где-то на Мальте, подписал капитуляцию вместо мирного договора.
Поэтому его так не любит (и даже ненавидит) большинство российских граждан старше 55 лет, и эта ненависть передалась молодым, которые перипетий той войны и не помнят. При опросе ВЦИОМ в 2005 г. из 8 вариантов ответа на вопрос «Как вы сейчас относитесь к М. Горбачеву?» среди опрошенных в возрасте 15–24 лет больше всего набрал вариант «с отвращением, ненавистью».
Да ведь и сам Горбачев представлял себя героем, который сокрушил советское государство. В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. он сказал: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет?.. Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул» [37, с. 193].
Таким образом, Горбачев признал, что он действовал согласно плану, нацеленному на победу . И она была достигнута – «тоталитарный монстр рухнул». Докладывать об этой же победе ездил в США Ельцин. Но ведь не может быть победы без поражения противника. Кто же этот «монстр», который рухнул? Ясно, что СССР – к чему же мудрить и наводить тень на плетень?
Кто победил? Ясно, что не Горбачев лично, он в этой битве гигантов был у победителя «личардой верным», не более того. Потому и рекламировал пиццу, давил на жалость хозяина. Но эта сторона дела уже вряд ли кого-то интересует. Для нас сейчас действительно важен тот факт, что Россия потерпела поражение в цивилизационной войне с Западом, хотя за советский период успела выстроить много систем и матриц, необходимых для сверхдержавы. Много, но не все! Каких не хватало, надо знать – вдруг Бог пошлет нам властителя, который поведет нас возрождать Россию.
К чему же в прессу запускают странные домыслы о том, не был ли победителем в той войне радикальный исламизм или социализм китайского образца? А может, либеральная демократия западного типа? А может, Россия как новое государство не должна рассматриваться как проигравшая сторона?
Похоже, вся эта казуистика – ширма для последнего соблазнительного варианта. Россия «как новое государство» не проиграла, а вместе со своими союзниками выиграла холодную войну над «империей зла»! Если так, то возникает какая-то логика, вновь слышится прерванная песня. Россия – это не продолжение Российской империи и СССР, это новое государство, часть европейской культуры, когда-то «похищенная у Запада».
Непонятно только, почему же эта Россия пожинает плоды поражения. Динамика всех главных показателей Российской Федерации в 90-е годы отражает именно тяжелое поражение в войне – смертность населения, расчленение государства, экспроприация собственности, вывоз колоссальных состояний за рубеж, демонтаж науки и наукоемкой промышленности и т. д.
Даже если взять только промышленное производство, то в 90-е годы три страны в мире имели одинаковую по характерным параметрам динамику спада – Югославия, Ирак и Россия. По всем ним прошла война. Да, у нас после 1991 г. была война гражданская, но под внешним управлением. В ней меньшинство с его иностранными военными советниками разгромило неорганизованное большинство и ограбило его. В древности город отдавали на три дня, а тут еле-еле в семь лет управились, уж слишком город богатым был.
Отрицая поражение, В.Ю. Сурков, видимо, обращается к меньшинству, которое считает себя победителями. А то их совесть мучает – все-таки родную страну грабили, каково это духовному человеку. Если бы так не переживали, незачем было бы ежедневно с утра до вечера поминать СССР, весь эфир заполнили своими проклятьями. Уж скоро 20 лет, как нет СССР, ну что вы вцепились в его призрак! Стройте все, о чем вы мечтали, никто вам не мешает. Уже залили тлеющие советские угли – РАО ЕЭС, армию, школу, ненавистные градообразующие предприятия. Перестаньте со Сталиным воевать, покажите европейскую сущность своей культуры, свои нанотехнологии, Болонскую систему… Нет, СССР и Сталин – единственное, что их питает. Какой странный паразитизм.

Есть в концепции В.Ю. Суркова что-то надрывное, но он идет дальше: «Надо сказать, что российский народ сам выбрал такую судьбу – он отказался от той социальной модели, поскольку увидел, что в своих поисках свободы и справедливости он не туда зашел… Поэтому потеря территорий, потеря населения, потеря огромной части нашей экономики – это жертва, это цена. И невозможно сказать, какая она, большая или маленькая, но это то, что наш народ более или менее осознанно заплатил за выход на верный путь» [38].
Куда ведет этот «верный путь» – в Содом и Гоморру? (Это выражение самого В.Ю. Суркова). Что хорошего получили народ и страна от этого «выхода на верный путь»? Чем заплатили за это благо: «Потеря территорий, потеря населения, потеря огромной части нашей экономики – это жертва, это цена». Ничего себе, жертва. Да на алтарь какого идола? Раскройте, наконец, глаза, победители! Какой верный путь, какая европейская культура, мы залетели в такую непролазную дрянь, что все эти самоназвания уже вызывают лишь презрительную жалость. Наши язвы требуют честного и сурового лечения, а на них накладывают макияж, «румяна жирные». Только разносят заразу.
Что касается российского народа, то он этого «верного пути» не выбирал. 76 % проголосовали за сохранение СССР, а потом «народ безмолствовал». Никто и не спрашивал его согласия на смену общественного строя, на изъятие всех сбережений населения и пр. Да, одно из поколений народа не сумело защитить страну и общее достояние, и за это расплачивается. Но утверждать, что народ «отказался от той социальной модели», просто никуда не годится. Это даже странно слышать от представителя власти.
Социолог Ю.А. Левада – убежденный противник советского строя. Его всегда удручало, что народ не желает «отказаться от той социальной модели». Ох, этот homo sovieticus! Но никуда не денешься, это факт. Это показали большие опросы 1990 г., это показали и «юбилейные» опросы о перестройке 2005 г. На вопрос «Было бы лучше, если бы все в стране оставалось как до 1985 года?», люди возраста 55 лет и старше («то поколение») ответили «согласен» в пропорции с «несогласными» 66:26. Две трети! Хотя и вопрос-то лживый. С какой стати «все в стране» должно было быть как до 1985 года? Страна развивалась, болезни можно было лечить.
Но суть ясна – большинство того «выбора» не делало и свое отрицание подтверждает регулярно. Даже половина тех, кто «приспособился к переменам», отрицают тот выбор. Они исходят из главных ценностей, а не личной выгоды.
Если уж думать о судьбе России, то сегодня ей требуется не гипноз, внушающий иллюзию, будто «мы этого и хотели», а достоверное знание, трезвый анализ и «расчет сил, средств и времени». Всегда и у всех народов осознание поражения и извлечение из него уроков были важной предпосылкой к обновлению и быстрому развитию, даже в самых неблагоприятных условиях. Вымывать из сознания дорогой опыт поражения – значит наносить удар по будущему.
Половина населения России – живые свидетели холодной войны. Мы должны кратко обобщить наш опыт как урок на будущее. В новой кампании этой войны против России будет использовано и создаваемое сегодня, и уже испытанное оружие. Машина холодной войны не остановлена с ликвидацией СССР, главное направление ее удара сегодня – Россия и постсоветские страны.
ПОСТСОВЕТСКАЯ РОССИЯ И МИРОУСТРОЙСТВО
Неожиданное поражение СССР в холодной войне нанесло народу России, как и народам большинства постсоветских республик, тяжелую культурную травму. Ее преодоление во многом зависело от того, на каких условиях российское государство предполагало ввести Россию в систему нового мироустройства. В целом, доктрина, которой следовала верхушка КПСС в 1990–1991 гг., а затем команда Ельцина, усугубила эту культурную травму, углубила раскол в обществе и усилила отчуждение от власти большинства населения.
Эта доктрина понималась как решение отказаться от статуса России как цивилизации и независимой страны и, с повинной головой, занять место в периферийной зоне западного капитализма («вернуться в лоно цивилизации»). Можно сказать, что народ был готов перетерпеть, в течение разумного времени, невзгоды и горести побежденной стороны, но считал неоправданным и необоснованным полную сдачу геополитических и культурных позиций. Эта сдача рассматривалась как национальная измена Горбачева и Ельцина.
Если судить хладнокровно, дело не в измене и не в продажности элиты горбачевского и ельцинского призыва. Эта элита пыталась реализовать свой мировоззренческий выбор, а противники этого выбора не имели сил, чтобы этому помешать радикально. Однако их вязкое молекулярное сопротивление уже двадцать лет держит Россию в состоянии неустойчивого позиционного равновесия. Да, геополитические завоевания Российской империи и СССР сданы (возможно, частично проданы), но существенная часть политической и культурной независимости еще сохраняется.
Вспомним, как шел этот процесс.
Виднейшие представители западнического крыла советской (антисоветской) элиты уже в середине 70-х годов осознали себя бойцами холодной войны на стороне Запада и приняли идею в случае победы интегрироваться в систему Запада на любых условиях. Они признали США гегемоном. Этот поворот произошел после 1968 года (как и в среде левой интеллигенции на самом Западе).
Эволюция установок этой части антисоветской интеллигенции хорошо прослеживается в текстах А.Д. Сахарова.
В 1968 г. Сахаров мечтает о конвергенции социализма с капитализмом и пишет о войне США: «Во Вьетнаме силы реакции… нарушают все правовые и моральные нормы, совершают вопиющие преступления против человечности. Целый народ приносится в жертву предполагаемой задаче остановки «коммунистического потопа» [39, с. 17].
В 1975 г., он уже пишет о «героизме американских моряков и летчиков» и упрекает Запад в том, что тот плохо воевал во Вьетнаме. По его мнению, требовалось вот что: «Политическое давление на СССР с целью не допустить поставок оружия Северному Вьетнаму, своевременная посылка мощного экспедиционного корпуса, привлечение ООН, более эффективная экономическая помощь, привлечение других азиатских и европейских стран» [39, с. 131].
Он переживает за США, которым пришлось в одиночку выдержать столь тяжелую войну: «Очень велика ответственность других стран Запада, Японии и стран «третьего мира», никак не поддержавших своего союзника, оказывающего им огромную помощь в трудной, почти безнадежной попытке противостоять тоталитарной угрозе в Юго-Восточной Азии» [39, с. 132].
В 1968 г. Сахаров пишет об СССР: «Как показывает история, при обороне Родины, ее великих социальных и культурных завоеваний наш народ и его вооруженные силы едины и непобедимы» [39, с. 20].
В 1975 г. он пишет «о многих тревожных и трагических фактах современного международного положения, свидетельствующих о существенной слабости и дезорганизованности перед лицом тоталитарного вызова… Единство требует лидера, таким по праву и по тяжелой обязанности является самая мощная в экономическом, технологическом и военном отношении из стран Запада – США» [39, с. 146].
Если учесть, каким авторитетом обладал А.Д. Сахаров среди западнической интеллигенции, то можно считать, что с середины 70-х годов в этой части общества отношение к США как союзнику в борьбе с советским строем сменились чувством идентификации с США как цивилизационным лидером. Отношения союзника сменились отношениями подданного, влиятельная часть общества стала патриотами США, а не СССР (России). Значит, применять термин «национальная измена» уже некорректно.
В 1990 г. риторика западнической элиты стала вполне определенной, она заявила о «европейской цивилизационной идентичности» России. В ее кругах стали говорить о желательности вступления в НАТО и его расширения, таким образом, до границ Ирана и Китая как общего у Запада с Россией цивилизационного противника. Эта западническая элита обнаружила совершенно новый для России геополитический вектор, несовместимый с теми представлениями, которые были укоренены в культурном ядре народа.
Как только был ликвидирован СССР, Ельцин в первом же своем послании Совету НАТО 20 декабря 1991 г. заявил: «Сегодня мы ставим вопрос о вступлении России в НАТО, однако готовы рассматривать это как долговременную политическую цель» [40] [25] .
Это был первый пробный шар, но для нашей темы важнее та кампания, которая с тех пор велась в прессе. Так, в 1994 г. политолог С. Караганов в статье «У дверей НАТО мы должны оказаться первыми» («Известия», 24 февр.) доказывал, что России надо бороться с Польшей, Чехией и Венгрией за право вступить в НАТО первой.
Сторонники этого курса (например, А. Козырев) представляли Россию как цивилизационного союзника Запада в назревающем столкновении с исламом, в «совместной защите ценностей» при «продвижении на восток». Сам Козырев выражался ясно: по его словам, Западу «следует помнить об азиатских границах стран, образующих зону Совета североатлантического сотрудничества. И здесь основное бремя ложится на плечи России».
Даже политолог А. Мигранян, выступавший противником членства России в НАТО, в качестве довода приводил несбыточность этой цели, в принципе считая ее желательной. Он писал в марте 1994 г.: «Если бы Россия вступила сразу же в полноправные члены НАТО, а эта организация стала бы универсальной структурой, обеспечивающей безопасность в Европе, то только сумасшедший не поддержал бы такое развитие событий».
Но НАТО отнюдь не стал для русского народа мировоззренчески близкой организацией. Для всех было ясно, что отдать российскую армию и российское оружие под команду американских генералов явилось бы историческим выбором, означающим отказ России от статуса цивилизации.
Другая часть этой же операции – усилия правящей верхушки России по продвижению НАТО на восток, к границам России. Они вели к разрушению в массовом сознании образа собственного государства. Верховная власть стала восприниматься значительной частью народа как предательница национальных интересов. 25 августа 1993 г. Ельцин заявил в Варшаве в беседе с Валенсой, что Россия не возражает против расширения НАТО на Восток. Затем аналогичное заявление он сделал в Праге. Результат нам известен, частью этого результата стали бомбардировки Югославии и отторжение Косова от Сербии.

Те же самые силы в России, которые тащили ее в НАТО, стали и пропагандистами программы мироустройства, которую США пытаются реализовать после ликвидации «советского блока» под название глобализации. Это очередная программа втягивания всех слабых стран и культур в периферию западной капиталистической системы с ослаблением национальных государств периферии и овладением их ресурсами. Реализация этой программы наталкивается на противодействие народов, обычно уже скрытое и лишенное явной поддержки своих государств, ибо те, которые пытаются охранить права своих народов, становятся «государствами-изгоями».
В нынешней России большинство населения, как показывают опросы, относится к доктрине глобализации отрицательно, но голос его не слышен, поскольку оно лишено и организационной базы для диалога, и доступа к СМИ.
Но дело не ограничивалось тем, что западническая элита России подталкивала власть к тому, чтобы Россия встроилась в фарватер США. В этих кругах была сильна приверженность мондиализму – идее учреждения мирового правительства и резкого ослабления национальных государств.
Очень популярен среди интеллигенции был Н.М. Амосов (в рейтинге авторитетов он шел третьим после Сахарова и Солженицына). Он писал в своем кредо: «Созревание – это движение к «центральному разуму» мировой системы, возрастание зависимости стран от некоего координационного центра, пока еще не ставшего международным правительством… Это не означает бесконфликтности и даже не гарантирует постоянного социального прогресса… Особенно опасными в этом смысле останутся бедные страны. Эгоизм, нужда могут мобилизовать народы на авантюрные действия. Даже на войны. Но все же я надеюсь на общечеловеческий разум, воплощенный в коллективной безопасности, которая предполагает применение силы для установления компромиссов и поддержания порядка. Гарантом устойчивости мира послужат высокоразвитые страны с отработанной идеологией и с достаточным уровнем разума» [41].
Под влиянием команды «силовиков», пришедшей с В.В. Путиным, мондиалистская линия была ослаблена, но вовсе не свернута. Время от времени с декларациями выступают деятели – ветераны перестройки и первого периода реформы. Вот, например, недавние заявления Г.Х. Попова.
Он пишет: «Обозначу сугубо тезисно главные проблемы. Их мы обсуждали в Международном союзе экономистов, и они, надеюсь, будут полезны всем, в том числе участникам встречи двадцати ведущих стран мира…
Необходимо изъять из национальной компетенции и передать под международный контроль ядерное оружие, ядерную энергетику и всю ракетно-космическую технику. Нужна передача под глобальный контроль всего человечества всех богатств недр нашей планеты. Прежде всего – запасы углеводородного сырья.
Должны быть установлены жесткие предельные нормативы рождаемости с учетом уровня производительности и размеров накопленного каждой страной богатства. Пора выйти из тупика, на который указывал еще Мальтус: нельзя, чтобы быстрее всех плодились нищие» [42].
Влияние мондиализма во властных кругах проявляется, например, в заявлениях В.Ю. Суркова. В большом выступлении он так изложил свое представление о желаемом мироустройстве: «Какое будущее желательно? Давайте помечтаем о глобальной федерации, основанной на договорных отношениях свободных наций».
«Глобальная федерация» должна управляться Мировым правительством, и такое мироустройство как раз и предполагается в концепции «золотого миллиарда». Ясно, что члены федерации не могут быть «свободными нациями», значительную часть своего суверенитета передают наднациональным органам. Зачем гражданам России об этом мечтать? Эти декларации и служат признаком цивилизационного противостояния внутри российского общества, которое, видимо, раскалывает и государство.

Продолжение следует.

0

6

Продолжение.

Глава 4 СУБЪЕКТЫ УГРОЗ

   Когда разговор заходит об угрозах России как целому, часто возникает вопрос: кто субъекты этих угроз? Кто их интеллектуальные авторы, разработчики, исполнители?
   Этот общий вопрос конкретизируется в серии наводящих вопросов. Могут ли эти субъекты быть локализованы в пространстве и времени? Находятся ли они внутри или вне России? Концентрируются ли они в определенных социальных, этнических, профессиональных группах или политических движениях? Имеют ли они институциональную или государственную поддержку? Каков тип организаций, которые «вынашивают замыслы» угроз, направленных против России? Где принимаются решения о реализации угроз в виде действий, представляющих прямую опасность для России? Подобные вопросы можно продолжать и детализировать.
   Поскольку мы говорим об угрозах, порожденных в мире культуры, а не природы, за ними всегда стоят какие-то социальные субъекты (или олицетворяющие их личности как абстрактное представление этих субъектов, вроде «материальной точки» в механике). Угрозы – явление общественного конфликта, часто предельно острого. Даже в «мягких» случаях, когда угроза возникает не как непосредственный результат осознанной конфронтации, а, например, вследствие ошибки, халатности или некомпетентности каких-то групп и лиц, она неизбежно порождает конфликт, связанный с поиском ответственных и оценкой их действий или бездействия.
   По этим причинам выявление субъектов угроз всегда связано с неопределенностью, с сокрытием информации или мистификацией хода событий. И мотивация субъектов, и степень их ответственности за возникновение угрозы не могут быть надежно измерены. Исследование здесь не дает абсолютно достоверного знания так же, как следствие не может с абсолютной достоверностью определить вину подозреваемого. Требуется суд – инстанция, интегрирующая много видов разнородной информации и «взвешивающая» несоизмеримые величины.
   В нашей проблеме роль судьи выполняет любой слушатель или читатель, который «взвесит» убедительность аргументов на весах своего опыта, разума и совести. Поскольку в плане разума и совести наше общество расколото, единого суждения не возникнет. Постараемся, однако, ответственно подойти к отбору информации и контролировать совесть общими нормами логики. Это и сделает наши суждения полезными и для согласных, и для несогласных.
   Рассуждения о субъектах угроз ведутся чаще всего в двух разных планах, которые, впрочем, то и дело переплетаются. Первый можно условно назвать рациональным. Озабоченный проблемой человек производит, исходя из имеющихся у него содержательных представлений, систематическую оценку известных ему субъектов политического (и, шире, социального) действия с точки зрения их возможной вовлеченности в козни против России. Пробегает, как радар, весь общественный горизонт, фиксирует потенциально угрожающие объекты.
   Эта «вовлеченность в козни» может и не иметь злонамеренной мотивации, а произойти вынужденно (по слабости) или по ошибке. Там, где исследователь видит признаки подозрительной активности, он «копает глубже» – читает литературу, обсуждает со знающими людьми, наблюдает и сопоставляет факты. На имеющуюся в его сознании (или в «папочке») «карту угроз» он накладывает «карту субъектов». Если он мыслит действительно рационально, он при этом «взвешивает» обоснованность своих подозрений и отыскивает противоречащие им факты. У него в сознание встроен «адвокат».
   Второй план можно назвать анализом в рамках «теории заговора». Человек выбирает какую-то полюбившуюся ему версию (обычно предложенную талантливым публицистом), и концентрирует на ней свое внимание. Он гипертрофирует зловещий характер и возможности некоторых подозреваемых субъектов, а остальных считает или несущественными участниками событий, или марионетками этих главных злодеев. На первой стадии составления «карты» результаты двух подходов могут даже не различаться, но на каждом следующем витке анализа они расходятся все дальше друг от друга. Если первый исследователь старается собрать и беспристрастно оценить по возможности больше эмпирических и доступных проверке данных, то приверженец «теории заговора» ищет, скорее, подтверждения любимой версии у других авторов. Их убедительность определяется, в основном, литературным талантом в канонах жанра конспирологии. У такого «следователя» возникает презумпция виновности, и он в своем сознании подавляет «адвоката».
   Но это – нейтральные описания двух подходов. Обычно в этих сюжетах возникают конфликты не столько когнитивные, сколько политические. В крайнем случае оппоненты с ходу отрицают само наличие угроз и объявляют саму постановку темы приверженностью к «теории заговора». Какие там угрозы для России, всюду вам видятся заговоры! Все хотят как лучше! А уж если дело доходит до проблемы субъектов, то это классифицируется как маниакальный синдром.
   Таким образом, сам термин «теория заговора» становится оценочным и во многих аудиториях он используется как безотказный способ заткнуть рот оппоненту. Мол, товарищу во всех поворотах нашей судьбы видится «рука мировой закулисы», а на самом деле ее образ создается его ущербным сознанием. Эх, не хотим мы искать причины наших бед в нас самих, легче найти виноватого на стороне!
   Хорошего приема против такого ярлыка не придумано, и сообщества с разными политическими установками расходятся, потеряв шанс диалога.
   Отметим, что рациональное зерно в этих обвинениях есть, но дело как раз не в ущербном сознании – идея заговора (типа «жидо-масонского») нагнетается в массовое сознание как средство отвлечь его от реальных противоречий. При этом тайная сила «масонов» специально преувеличивается, чтобы психологически подавить всякую мысль о сопротивлении. Куда там, все схвачено! Всегда имеется группа интеллектуалов с бойким пером, которые изобретают действительно параноидальные, но увлекательные сюжеты о «реальной подоплеке» важных событий нашей жизни. В результате разумные люди стараются отмежеваться от всех познавательных средств «теории заговора».
   Но, как это бывает в манипуляции, одновременно нам внушают, что никаких заговоров и в помине нет, что вера в «закулису» – паранойя, что следовать «теории заговора» стыдно культурному человеку. Так расщепляют сознание и внедряют стереотип, который блокирует всякий диалог. Только начнешь анализировать влияние какого-то фактора на нашу жизнь, тебя одергивают: «A-а, ты веришь в теорию заговора!» Стыдно становится, каждому хочется выглядеть культурным.
   Так это простое обвинение вырубает у нас целую сферу рационального сознания. Ведь очевидно, что «теневые» силы активно влияют на нашу жизнь, отрицать это было бы просто глупо. Нам надо было бы хладнокровно изучать реальность, как инженеры изучают машину, а мы пугаемся ярлыков. Раньше пугали другим: ты отклоняешься от марксизма. Никакого смысла в этом обвинении не было, но человека парализовал страх, и он замолкал.
   Почему мысль о «заговоре» стала восприниматься как что-то неприличное, вроде веры в нечистую силу? Прежде всего потому, что в нашем мировоззрении много реликтовых наслоений. От XIX века мы унаследовали наивный «натурализм» – веру в то, что ход истории подчинен действию объективных законов, аналогичных законам природы. Какие могут быть масоны, какие заговоры! Их сила ничтожна по сравнению с неумолимой железной поступью объективных законов. Мы настолько уверовали в эту радостную догму, освобождающую нас от ответственности, что с облегчением приняли объяснение, которое объявило роспуск СССР действием «объективных законов». Уж тут-то, казалось бы, заговор был налицо, о нем с гордостью пишут в своих мемуарах его участники, но догмы, которые образованному человеку вдолбил в голову исторический материализм, сильнее очевидности.
   Выше были приведены слова М.С. Горбачева (8 марта 1992 г.): «Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул». Это учебный пример, а не рассуждения о Горбачеве. План Горбачева по сокрушению «тоталитарного монстра» (СССР) поддается эмпирическому рациональному исследованию, хотя в деле и остается несколько белых пятен. Разумнее, конечно, назвать это дело не заговором, а политическим проектом, который выполнялся несколько лет и привел к успеху. Одни это приветствуют, другие сокрушаются, это нормально в политической борьбе, и мы здесь оценки не выставляем. Но несомненно, что об этом своем плане Горбачев вплоть до конца 1991 г., будучи Президентом СССР, не обмолвился ни словом. Разумно предположить, что он его обсуждал с ближайшими соратниками, например, А.Н. Яковлевым и Э.А. Шеварднадзе. Но и они молчали. Строго говоря, они соблюдали конспирацию, а это специфический атрибут заговора. А.Н. Яковлев вспоминает в 2003 г.: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен – лукавил не раз. Говорил про «обновление социализма», а сам знал, к чему дело идет» [43].
   Можно ли считать, что все эти сведения имеют смысл только в рамках «теории заговора», а при рациональном подходе мы не должны принимать их во внимание? Нет, это было бы глупо, хотя признания не являются доказательством вины[26]. Но все же будет разумнее нанести на «карту субъектов» уничтожения СССР и значок, изображающий что-то вроде «партии Горбачева». Ведь нельзя не видеть, что из этой реализованной угрозы выросло множество потенциальных угроз и для нынешней России. Тот, кто действительно привержен «теории заговора», составит другую карту, главное отличие которой будет в том, что он резко преувеличит значение «партии Горбачева» (и, скажем, Мальтийского ордена), но недооценит другие важные субъекты.
   Презрительно подшучивать над верой в «заговоры» нас также побуждает снобизм псевдонаучности. То, чего мы не видим и чего наука не описала в учебниках, для многих не существует. Мол, материя дана нам в ощущениях, а если мы чего-то не ощущаем, то это предмет суеверия. Да, наука изучает только то, что может воспроизвести в лаборатории и объяснить. Камни не могут падать с неба, поэтому метеоритов не существует, – постановила французская Академия наук и запретила впредь эту проблему обсуждать. Она была права, отложив вопрос до появления новых фактов и теорий. Но ведь не только наукой полнится знание, она до сих пор еще дает нам лишь небольшую его часть. Главное – опыт реальной жизни, а он как раз говорит, что заговоры существуют и составляют важную часть человеческих отношений – начиная с детей в песочнице и кончая мировыми войнами.
   Нас сейчас повернули лицом на Запад, так вспомним – вся история Запада это сплошные заговоры, великолепные по качеству проработки и геополитические по масштабам (нередко глобальные).
   Вот Крестовые походы. Их доктрина родилась на тайных совещаниях верхушки церковных и рыцарских орденов. Публично обнародована была уже готовая идеологическая версия и конкретный план. Предприятие это было колоссальное по масштабам. Из всех уголков Европы стекались толпы, строились в колонны, с песнями и хоругвями шли по заданным маршрутам. Была создана огромная финансовая система, возникли банки, дорожные чеки, сеть приютов, вооруженные силы сложной конфигурации, международная тайная полиция – структуры, которые служат уже почти тысячу лет. При этом решения, приводившие в движение огромные силы на огромных пространствах, вырабатывались и принимались тайно, это были типичные заговоры. Много ли мы знаем даже сегодня о заседаниях руководства ордена тамплиеров или госпитальеров? Даже о тевтонском ордене, планы которого непосредственно влияли на нашу судьбу, мы знаем очень мало. Кто читал стенограммы его заседаний?
   А как вели дела торговые республики Италии на исходе Средневековья? Макиавелли прямо рекомендовал их правителям и государям действовать во внешней политике посредством заговоров (о внутренней политике и говорить нечего). Многие помнят, что Америку открыл Колумб и испанцы быстро завоевали там богатые земли, из которых вывезли огромное количество золота и серебра. На нем и вырос капитализм Запада (хлеб стали покупать в Польше, своих крестьян согнали с земли и послали на фабрики). Но разве не странно – Испания при этом разорилась и влезла в неоплатные долги, а ее золото перетекло в Англию и Голландию. Как это случилось? В результате заговора голландских евреев-банкиров (Голландия была частью империи Филиппа Второго, короля Испании). Это была блестящая операция, которая во многом определила исторический процесс в Западной Европе на три века.
   Ближе к нам – Великая французская революция. Ее подготовка – история классического полувекового заговора. Этот заговор даже восхищает своим изяществом – группа «прогрессивных» ученых стала выпускать энциклопедию, главный смысл которой заключался в подрыве всех устоев старого порядка. Любая статья, посвященная самому специальному научному вопросу, как-то должна была посеять сомнение в праве на существование монархии и религии. В клубах и ложах обсуждались планы разрушения всех устоев традиционного жизнеустройства, вырабатывались необычные концепции (например, террора как средства власти). Обсуждения эти были конспиративными, велись в обстановке заговора и оставили мало следов. Например, до сих пор достоверно не известно, почему и как было решено казнить Лавуазье, величайшего ученого Франции, к тому же оказавшего революции неоценимые услуги.
   Наконец, XX век. Начинается «холодная война» против Российской империи. Первой ее кампанией видные западные ученые считают заговор по организации русско-японской войны, которая нанесла по российской государственности сильнейший удар. Об этой операции западных дипломатов и спецслужб мы знаем очень мало. Почему же? Потому, что она готовилась в обстановке секретности – была типичным заговором. Пока не была опубликована серия книг, эта история показалась бы фантазиями приверженца «теории заговора».
   А вспомним настроения интеллигенции в начале 80-х годов. Если бы кто-то на кухонных посиделках сказал, что Запад содержит международную сеть политических убийц, его бы выгнали как сумасшедшего – «тебе к Кащенко надо!» Но вот, в 1991 г. ликвидировали СССР и стали рассекречивать материалы – жест доброй воли. Западные газеты опубликовали историю сети негласных убийц «Гладиатор». Она была создана в 1951 г. НАТО и подчинялась его высшему командованию, что признал экс-генеральный секретарь НАТО Манфред Вернер.
   В эту организацию вербовались неофашисты из Черного Интернационала, ее задача была развязать террор в случае прихода к власти коммунистов в Западной Европе. На счету «гладиаторов» большое число убийств и провокаций, особенно совершенных в Италии и Испании. Сорок лет содержали такую организацию государственного терроризма – и никто не проговорился. Это пример того, как гипотезы в рамках «теории заговора» могут моментально превратиться в факты[27]. Когда с 1996 г. стали рассекречивать материалы доктрины холодной войны (истекли 50 лет), таких примеров появилось довольно много.
   Февральскую революцию 1917 г. готовила думская оппозиция, главную роль в которой играли кадеты. Это на свету. А главной координирующей силой было политическое масонство, которое и организовало широкий антимонархический фронт. Но ведь подготовка Февраля – это система заговоров, причем в них огромную роль играла именно «мировая закулиса» (ей противостояла, очень неэффективно, «придворная камарилья» – также посредством заговоров, вплоть до убийств). Одна только организация голода в столицах в январе-феврале 1917 г. чего стоит – при том, что запасы хлеба были достаточны. Да, транспорт был развален, продовольственные склады скуплены банками (иностранными), везде коррупция – но ведь надо было этими «предпосылками» суметь воспользоваться в нужном месте в нужный момент.
   Взглянем на нашу всем известную реальность. Важную роль в ней играют теневые силы, которые не обнаруживают своих намерений, способов действий и т. д. Например, преступный мир. Он скрыт, его деятельность основана на заговоре, мы можем судить о нем лишь по косвенным данным и по результатам уже реализованных угроз. Но мы обязаны учитывать его как важного субъекта общественных процессов.
   В какое нелепое положение мы попали! В реальной жизни мы наблюдаем судьбоносные результаты совершенно конкретных заговоров, которые вынашиваются конкретными людьми в конкретных кабинетах или даже квартирах. Это – важное явление общественной и политической жизни. Но изучать его и принимать во внимание мы не должны и это даже представляется чем-то постыдным для культурного человека. Ах, вы верите в теорию заговора! Да при чем тут вера, когда вот они, даже данные нам в ощущении!
   Стоит еще отметить, что особую активность в обличении «теорий заговора» проявляют как раз те идеологи и их публицисты, которые больше всех эксплуатируют склонность массового сознания верить в эти самые «заговоры». В начале 90-х годов у части российских обществоведов на время установились довольно тесные контакты с американскими советологами – шел обмен впечатлениями от перестройки. Очень часто самые бесстрастные изложения нашими докладчиками общеизвестных в СССР событий прерывались возгласами американских коллег: «Ну, вы вещаете в канонах теории заговора!»
Но что мы наблюдали после атаки на небоскребы Нью-Йорка 11 сентября 2001 года? Уж это событие наверняка было результатом заговора! Но все СМИ США излагали, как нечто очевидное, совершенно фантастическую версию о заговоре арабов-исламистов, которые по самоучителю освоили мастерство пилотирования «Боингов», захватили самолеты и в сложнейших маневрах на малой высоте на вираже таранили башни. А разработал этот сатанинский замысел и руководил им таинственный Бин Ладен откуда-то из пещеры в Афганистане. Исходя из этого произошло вторжение в Афганистан и, частично, в Ирак, где Аль Кайда тоже раскинула свои сети. Если бы в это время США не находились в состоянии опасного стресса, никто бы в эту версию не поверил – вот уж типичная «теория заговора». Но ее разумно приняли, потому что копаться в этих страшных проектах – себе дороже. Лучше помалкивать, «не раздражать полицейского».
   Из всего вышесказанного можно вывести установки, которым мы будем следовать, конструируя методологическую схему для задачи составления «карты субъектов» тех угроз, перед которыми оказалась Россия в начале XXI века.
   Эти установки таковы. Основу должен задавать рациональный подход. На первом витке анализа мы, имея образ ядра главных угроз, пробежим весь спектр известных социальных субъектов, определяющих обстановку в том пространстве, где угрозы зарождаются и реализуются. Мы исходим из предположения, что маргинальные, экстравагантные и совершенно новые субъекты пока что играют в этой драме вспомогательные роли. Основные усилия совершают субъекты, которые за последние два десятилетия уже обнаружили себя и о которых у нас есть сведения. Это предположение несет с собой риск упустить что-то существенное, но этот риск мы будем иметь в виду и оценим его на втором, более детальном витке анализа.
   Обзор гипотез, выдвигаемых в рамках «теории заговора» служит полезным дополнением как указание на «подозрительных субъектов». Однако он должен храниться в отдельной папке и периодически подвергаться скептической оценке.
   Для систематического «кастинга» субъектов надо классифицировать их множество по разным основаниям. Для начала можно предложить деление на следующие крупные классы.
   – Те, которые порождают угрозы посредством своих действий, и те, которые порождают угрозы своим бездействием[28].
   – Те, которые целенаправленно планируют свои действия как заведомо угрожающие или чреватые рисками, и те, кто создает угрозу по ошибке (незнанию, халатности и пр.).
   – Те, которые действуют (или бездействуют) извне России, и автохтонные субъекты как элементы российского общества и государства.
   – Те, которые действуют в сравнительно «длинном» времени (создают «предпосылки»), и те, которые создают актуальные угрозы.
   На следующем уровне эти большие классы можно разделить по другим основаниям на более мелкие группы – по статусу, по объектам воздействия, по используемым технологиям и ресурсам, по динамике своего состояния и пр.
   Эта классификация, как и любая другая, основана на абстракции и упрощает картину. Это неизбежно и необходимо на первых этапах. Затем образ каждого субъекта будет обогащаться включением в него дополнительных признаков.
   Очевидно, что объектом такого анализа являются, в общем, именно общности, хотя для удобства их бывает уместно ассоциировать с какими-то символическими фигурами типа Горбачева, Чубайса или Басаева. Но они – лишь знаки, реальным субъектом всегда служит социокультурное сообщество, соединенное особой когнитивной структурой, социальными связями, интересами и организацией (чаще неформальной). Это могут быть члены корпорации, профессиональной, субкультурной или этнической группы, статусной группы с сословными признаками (как номенклатура или воры). Признавая большую роль личностей, занимающих исключительный статус и располагающих огромными ресурсами власти и авторитета, мы говорим об угрозах как социальном явлении и об их социальных субъектах. Для такого анализа требуется беспристрастность, а понятие вины если и применяется, то лишь как художественное средство.
   Важный вопрос – временной диапазон ретроспективного анализа, которым разумно ограничить время зарождения и вызревания актуальных угроз. Удревнение проблем по большей части лишает анализ прикладной ценности. Во время перестройки много говорилось, что причиной нынешних бед России стало принятие христианства от Византии, а также вздорное решение Александра Невского отогнать тевтонов с их цивилизаторской миссией. Это бесполезные рассуждения – и потому, что отменить те события невозможно, и потому, что с тех пор Россия прошла множество перекрестков, на каждом из которых корректировался вектор развития на следующем отрезке. Если страна не отказывалась от православия (не устраивала Реформации) и продолжала почитать Александра Невского как святого, то это значит, что в этой части матрицы, на которой была собрана России, изменений не требовалось. Может быть, существовали силы, которые требовали этих изменений, но они были слишком слабы.
   В современной России, на мой взгляд, тем перекрестком, начиная с которого стали зарождаться актуальные угрозы, стал выход из мобилизационного состояния после войны, то есть, середина 50-х годов. То есть, нынешние и наметившиеся угрозы – продукт постсталинского периода.
   Разумеется, зерна потенциальных угроз остаются от всех предыдущих периодов – и от царского времени, и от Февральской и Октябрьской революции и Гражданской войны, и от коллективизации и огосударствления этничности в модели СССР, и от депортации народов, и от репрессий. Однако чтобы «оживить» эти зерна, посеять их и получить урожай в виде актуальных угроз начала XXI века, требовалось создать благоприятные условия и вырастить современную социокультурную общность, способную стать субъектом конкретной угрозы.
   Наличие зерен угроз, унаследованных от прошлого, – неизбежность. Известно, что каждое поколение должно преодолевать угрозы, выпавшие на его долю. Можно сказать, что при этом всегда возникают, как побочный продукт, зародыши новых угроз, которые и наследуют, в латентном состоянии, последующие поколения. Их обязанность – обезвредить эти зародыши, разрядить эти «мины замедленного действия». Если ответственные за эту операцию государственные структуры или общественные институты этого не сделали, их и надо отмечать на «карте» как субъектов возникших из зародышей угроз – как и тех субъектов, которые культивировали эти «ростки».
   Перестройка дала нам огромный учебный материал по этой теме. Одна лишь казнь Николая Романова, которая еще в начале 80-х годов была всего лишь историческим эпизодом в огромном катаклизме, послужила инструментом глубокого раскола в обществе XXI века. А подобных операций, для которых приглашались «субъекты с того света», было проведено множество. Только на описаниях торжественных перезахоронений останков можно открыть большой практикум по кризисному обществоведению.
   Из опыта последних тридцати лет можно вывести ряд тезисов, в пользу которых говорит множество фактов. Вкратце, без рассмотрения доводов, сформулируем их так.
   1. Создание предпосылок для активных операций «субъектов угроз» против России (как и любого государства) – процесс молекулярный. В нем участвуют большие общности, действующие по всем каналам социодинамики культуры.
   Исследование этого процесса – один из ключевых разделов учения о гегемонии Грамши. Это – часть общей теории революции как слома государства и перехода к новому социально-политическому порядку. Гегемония – не застывшее, однажды достигнутое состояние, а динамичный непрерывный процесс. Грамши дает такое определение: «Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых». Такое активное согласие было утрачено монархией в 1917 г., советским государством в 1991 г., оно еще не достигнуто властью постсоветской России.
   Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии – интеллигенция. Главная общественная функция интеллигенции – не профессиональная (инженер, ученый, офицер, священник и т. д.). Главная функция – создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного порядка. Таким образом, интеллигенция – главный субъект, создающий или разрушающий условия для эффективных ударов боевых субъектов угроз.
   Рассуждая в духе Грамши, социолог Г.С. Батыгин пишет: «Интеллектуалы и публицисты обеспечивают трансмиссию «социального мифа»: идеологий, норм морали и права, картин прошлого и будущего. Они устанавливают критерии селекции справедливого и несправедливого, достойного и недостойного, определяют представления о жизненном успехе и благосостоянии, сакральном и профанном. Любая тирания уверенно смотрит в будущее, если пользуется поддержкой интеллектуалов, использующих для этого образование, массовую информацию, религию и науку. Но если альянс власти и интеллектуалов нарушен, происходит кризис легитимности и реформирование системы» [44, с. 45].
   Можно высказать как гипотезу, что главным условием для зарождения и вызревания фундаментальных угроз является пассивность субъектов защиты, а не деятельность активных субъектов угроз.
   От активных субъектов исходит конкретная острая угроза, но их успех или неудача зависят от состояния защиты. На войне, чтобы прорвать организованную дееспособную оборону, требуется тройной перевес сил наступления. Такого перевеса сил в процессах, представляющих угрозу обществу, создать почти никогда не удается. Успех достигается только посредством предварительной дезактивации защитных сил общества, обеспечения его пассивности.
   Это было ясно с древности и было даже отражено в формальном праве. Аристотель писал в «Афинской политике»: «Видя, что в государстве часто происходят смуты, а из граждан некоторые по беспечности мирятся со всем, что бы ни происходило, Солон издал относительно их особый закон: «Кто во время смуты в государстве не станет с оружием в руках ни за тех, ни за других, тот предается бесчестию и лишается гражданских прав».
   Плутарх тоже отмечает этот момент в законах Солона: «Из остальных его законов особенно своеобразным и странным является тот закон, который повелевает, чтобы был лишен гражданской чести человек, не примкнувший во время смуты ни к той, ни к другой партии. Но он хочет, как кажется, чтобы никто не относился равнодушно и безучастно к общим интересам, оградив от опасности личное достояние и отговариваясь тем, что не разделяет горя и страданий своей родины; он хочет, чтобы всякий немедленно примкнул к тем, которые преследуют лучшие и более справедливые цели, делил с ними опасности и помогал им, а не выжидал в безопасности того, что предпишут победители» [45][29].
   Конечно, на суде истории главными обвиняемыми оказываются деятельные «диверсанты», но надо вспомнить и их пассивных союзников – даже тех, кто не выполнил своей обязанности обеспечить воспроизводство в новом поколении активных защитников страны. В выполнении этой функции в СССР произошел срыв, и мы должны причислить к числу субъектов угроз тех, кто этой функции не выполнил, искренне считая себя ответственными защитниками СССР.
   Вспомним 60 – 80-е годы. Кто несет ответственность за деградацию этой защитной функции? Надо признать, что Сталин и руководимая им команда эту функцию в течение своего «отчетного периода», в общем, выполнили успешно, что и показала Великая Отечественная война. Дальше – возникла неопределенность. В новых условиях, со сменой поколений старые методы быстро теряли эффективность. Общество вступило в новый этап, а руководство не смогло выработать адекватной доктрины и создать адекватные новым угрозам средства защиты. Интеллектуальная элита КПСС и советского государства оказалась несостоятельна. Старое поколение (представленное Сусловым) могло лишь «подморозить» процесс деградации мировоззренческой матрицы общества. А новое само стало источником угроз.
   Вот когорта виднейших советских интеллектуалов, которые вместе учились на философском факультете МГУ – Мамардашвили, Зиновьев, Грушин, Щедровицкий, Левада. Теперь о них пишут: «Общим для талантливых молодых философов была смелая цель – вернуться к подлинному Марксу». Они вместо изучения реального общества своей страны с целью его укрепления вернулись к Марксу, в Англию XIX века. Что же могла обнаружить у «подлинного Маркса» эта талантливая верхушка советских философов для понимания России второй половины XX века? Жесткий евроцентризм, крайнюю русофобию и отрицание «грубого уравнительного коммунизма» как реакционного выкидыша цивилизации, тупиковой ветви исторического развития. Начитавшись классиков, они почти все сдвинулись к радикальному антисоветизму. Те, кто пошел учиться как защитник советской системы, сначала перешли на позиции враждебного инакомыслия, а потом влились в ряды ее активных разрушителей.
   Но как обстоят в этом смысле дела в постсоветской России? Гораздо хуже, чем в СССР. Пока что действуют временные подпорки, «шунтирующие» структуры, порожденные ожиданием неведомых и невозможных для советского порядка потребительских благ и свобод. Но дело в том, что субъекты угроз для СССР вовсе не демобилизованы после ликвидации Союза, и нынешняя Россия рассматривается как объект дальнейшего разрыхления, дробления и ослабления.
   Это противоречие фундаментально, поскольку Россия, несмотря на официальную антисоветскую риторику, живет на остатке советских ресурсов и советских производственных и социальных структур. Она вынуждена их воспроизводить и опираться на них в восстановительных программах (пусть и очень робких). А что касается программы нациестроительства и консолидации общества, здесь едва ли не главным символическим ресурсом остается общая память о Великой Отечественной войне и Победе. Но это именно советское наследство, потому оно и подвергается таким интенсивным атакам в духовной и политической сфере. Стараясь уничтожить или дискредитировать эти ресурсы, власть становится не только пассивным, но и активным субъектом угроз для России.
   2. Выделение и изучение отдельных субъектов угроз полезно лишь на первой стадии анализа, как абстракция. Затем их надо встраивать в системный контекст. В любой угрозе субъекты действуют как союзы – системы с сильными кооперативными эффектами.
   Эта система очень подвижна, при подготовке «предпосылок» многие субъекты могут быть быстро мобилизованы и активированы. Вот, видный идеологический работник и автор политических детективов Джон Ле Карре к самому началу чеченской войны (1994) уже подготовил книгу в качестве ее информационной поддержки.
   В предисловии к этой книге он пишет, что после эйфории перестройки среди западных лидеров «возобладал здравый смысл, они сохранили спокойствие и продолжили холодную войну другими средствами… Еще не сняв комбинезона холодной войны, мы, победители, молили Бога, чтобы вспыхнул новый конфликт – чтобы мы снова могли почувствовать себя уверенно». Он даже слегка издевается над нашими либералами: «Самоопределение угнетенных народов было краеугольным камнем нашей старой доктрины антикоммунизма. В течение полувека мы проповедовали ее во все горло… Независимость была самым драгоценным бриллиантом в риторике свободного мира. Сегодня эта идея, как и слово либерал, означают мятеж и беспорядок».
   Этот «мятеж и беспорядок» были реализованы как угроза уже против постсоветской России. Кто же создавал из части чеченского населения активного субъекта этой угрозы? Спецслужбы Запада в союзе с антисоветскими «либералами» в России. Один из таких либералов А. Нуйкин с гордостью признается в 1992 г.: «Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть… Мы поддерживали все, что расшатывало ее. И правильно, наверное, делали. А без подключения очень мощных национальных рычагов, взаимных каких-то коллективных интересов ее было не свалить, эту махину» [46].
   Это – пример активизации политизированной этничности. Аналогична программа мобилизации антигосударственной активности специфической социальной группы – шахтеров. Здесь тоже действовала смешанная бригада западных специалистов (ученых и профсоюзных работников) с российскими специалистами (учеными и политиками).
   Угрозы для СССР замышлялись и воплощались внутри советского общества союзом либеральной интеллигенции с частью номенклатуры и преступного мира – в альянсе со всей «армией холодной войны» Запада. После ликвидации СССР против государства нынешней России действует, в общем, тот же альянс. Его модификация заключается, видимо, в резком сокращении участия бывшей советской номенклатуры (и по убеждениям, и по возрасту) и в резком усилении криминальной компоненты. Однако существенно обновились технологии, расширился состав «субъектов нового типа» (например, террористов и «виртуальных» участников «с того света» в форме потока воспоминаний и политизированных сериалов на исторические темы).
   Власть в стремлении «задобрить противника» предоставляет для деятельности этого обновленного альянса режим наибольшего благоприятствования.
   3. В союзах субъектов, «генерирующих» угрозы, полезно выделить тех, кто выполняет важную функцию «усыпляющих бдительность». Они очень малыми силами резко снижают способность общества и государства предвидеть, распознавать и оценивать угрозы. Это, как правило, персоны, обладающие авторитетом или высокие должностные лица.
   Вот примеры таких действий. В советское время М.С. Горбачев успокаивал доверчивых граждан, которые видели в реформе угрозу их благополучию: «Иные критики наших реформ упирают на неизбежность болезненных явлений в ходе перестройки. Пророчат нам инфляцию, безработицу, рост цен, усиление социального расслоения, то есть то самое, чем так «богат» Запад». При этом в окружении самого Горбачева никто и не сомневался в том, что реформы приведут к «инфляции, безработице, росту цен и усилению социального расслоения». Президент СССР усыплял бдительность общества.
   Вот важная операция уже в постсоветской России – дефолт 1998 года. Подготовка к этой операции изучалась специалистами, и последствия могли быть сильно смягчены. В январе 1998 г. в Российском торгово-финансовом союзе был подготовлен, а в апреле разослан в министерства, ведомства и Центральный банк доклад, в котором были с большой точностью предсказаны момент и ход кризиса. Доклад был подготовлен на основе анализа большого объема информации из зарубежных и российских источников. Вывод сводился к тому, что Россия стоит на грани девальвации рубля (вплоть до пятикратной) и накануне обвала фондового рынка.
   Этот доклад был нормальным продуктом профессионального «мониторинга экономической ситуации» по заказу госструктур. Но против него сразу были приняты меры. Экс-министр экономики Е. Ясин назвал его «антиутопией», Ясина поддержал А. Чубайс. Начальник департамента ценных бумаг Минфина Белла Златкис 20 мая (!) советовала инвесторам: «Говорю с полной уверенностью: надо покупать ГКО. Их доходность столь высока, что компенсирует возможные риски изменения курсовой стоимости рубля. Кстати, такой же совет могу дать не только частным инвесторам, но и профессиональным участникам фондового рынка»[30].
   Председатель Центробанка С. Дубинин даже призывал «плюнуть в глаза» тем, кто «распускает слухи» о девальвации рубля. А буквально накануне дефолта Ельцин заявлял: «Дефолта не будет!» Заверения о том, что нынешний кризис Россию не затронет и она останется в мире «островком стабильности», мы слышали совсем недавно.
   В целом, мониторинг потенциальных и активных субъектов угроз для России необходимо вести как неотъемлемую часть работы по выявлению и оценке самих угроз. С другой стороны, при изучении социальной структуры нашего общества, при составлении «карты» социокультурных общностей современной России надо отдельно анализировать потенциальные возможности участия каждой из них в создании угроз для России – своими действиями или бездействием.

Глава 5 ДЕМОНТАЖ НАРОДА

   Наше государство и общество переживают длительный глубокий кризис, но ни сами граждане, ни ученые-обществоведы, ни организованные политические партии до сих пор не могут дать ясного изложения его природы. Общество больно, но каков диагноз? Какие органы и ткани повреждены сильнее всего, где коренится болезнь? Что произошло с нами?
   Чаще всего на первый план выдвигается описание социальных последствий кризиса – захирело хозяйство, много бедных, трудно прокормить ребенка. То есть, болезнь общества трактуется в понятиях классового подхода – производительные силы и производственные отношения, собственность и распределение дохода. Но почти очевидно, что протекающие на наших глазах процессы – следствие какой-то более глубокой причины. Да, меняется состояние стабильных ранее социальных групп (например, идет деклассирование рабочего класса), но разве можно этим объяснить противостояние на Украине или войну в Чечне, политическую пассивность обедневшего большинства и его равнодушное отношение и к приватизации, и к перераспределению доходов?
   Надо преодолеть ограничения подходов, загоняющих всю жизнь общества за узкие рамки интересов социальных групп, и посмотреть, что происходит со всей системой связей, объединяющих людей в общности, а их – в общество. Тогда мы сразу увидим, что гораздо более фундаментальными, нежели классовые отношения, являются связи, соединяющие людей в народ. И главная причина нашего нынешнего состояния заключается в том, что за двадцать лет демонтирован, «разобран» главный субъект нашей истории, создатель и хозяин страны – народ. Все остальное – следствия. И пока народ не будет вновь собран, пока к нему не вернутся его надличностные память, разум и воля, не может быть выхода из этого кризиса. Не кризис это, а Смута, особая национальная болезнь, которая нефтедолларами не лечится.
   Идея разборки и создания народов нам непривычна, нам внушили, будто общество развивается по таким же законам, как и природа. Зарождаются в природе виды растений и животных, также естественно зарождаются и развиваются народы у людей. В действительности все сообщества людей складываются в ходе их сознательной деятельности, они проектируются и конструируются. Это – явления культуры, а не природы.
   Надо ли понимать термин демонтаж народа как метафору, как будто народ разбирают, как машину? Если сравнивать с машиной, то да, метафора. А если считать машину всего лишь наглядным и не слишком сложным примером системы, то слова демонтаж народа придется принять как нормальный технический термин. Потому что народ – именно система, в которой множество элементов (личностей, семей, общностей разного рода) соединены множеством типов связей так, что целое обретает новые качества, несводимые к качествам его частей.
   Связи эти поддаются целенаправленному воздействию, и технологии такого воздействия совершенствуются. Значит, народ можно «разобрать», демонтировать – так же, как на наших глазах демонтируется рабочий класс или научно-техническая интеллигенция РФ. И если какая-то влиятельная сила производит демонтаж народа нашей страны, то исчезает общая воля, а значит, теряет силу и государство – государство остается без народа. При этом ни образованный слой, мыслящий в понятиях классового подхода, ни политические партии, «нарезанные» по принципу социальных интересов, этого даже не замечают.
   Бывало ли такое, чтобы народы «разбирали», чтобы угасали их память, разум и воля? Не просто бывало, а и всегда было причиной национальных катастроф, поражений, даже исчезновения больших стран, империй, народов. В большинстве случаев нам неизвестны причины таких катастроф, историки лишь строят их версии. Сами же современники бывают слишком потрясены и подавлены бедствиями момента, чтобы вникнуть в суть происходящего.
   Почему римляне равнодушно отдали свою империю и свой великий город варварам, которые в техническом и организационном плане стояли гораздо ниже римских инженеров, военных и администраторов? О производительных силах и говорить нечего. Куда делась империя скифов, соединившая земли от Алтая до Дуная? Как собрались монголы в огромный народ с огромным творческим потенциалом и почему он был «разобран» всего через триста лет? Почему русские, за короткий срок построившие державное Московское царство и присоединившие Сибирь, в начале XVII века пережили приступ самоотречения, посадили себе на престол молоденького авантюриста, а царь прятался от польских патрулей где-то в костромских болотах?
Почему, наконец, великая Российская империя в феврале 1917 г., по выражению В.В. Розанова, «слиняла в два дня»? Кучка петербургских масонов виновата? Да она всего лишь воткнула нож в спину обессилевшим «самодержавию, православию и народности». И бессилие это готовилось, уже на стадии необратимой деградации, целых десять лет. 24 июля 1908 года Александр Блок написал:

Что делать! Ведь каждый старался
Свой собственный дом отравить,
Все стены пропитаны ядом,
И негде главы приклонить!
. . . . . . . . . . .
И, пьяные, с улицы смотрим,
Как рушатся наши дома.
 

   После 1907 г., когда старая государственность не смогла вобрать в себя энергию революции, а просто подавила ее, кое с какими косметическими улучшениями, начался быстрый демонтаж старого имперского народа – и в Феврале полк личной охраны государя, набранный исключительно из георгиевских кавалеров, нацепил красные банты.
   Как любая большая система, народ может или развиваться и обновляться, или деградировать. Стоять на месте он не может, застой означает распад соединяющих его связей. Если это болезненное состояние возникает в момент большого противостояния с внешними силами (горячей или холодной войны), то оно непременно будет использовано противником, и всегда у него найдутся союзники внутри народа – какие-то курбские, масоны, диссиденты. И едва ли не главный удар будет направлен как раз на тот механизм, что скрепляет народ. Повреждение этого механизма, по возможности глубокая разборка народа – одно из важных средств войны во все времена. В наше время в западных армиях возник даже особый род войск – для ведения информационно-психологической войны. Но мы в это не верили и на уроках прошлого не учились…
   Раньше и сами «люди из народа», и государи это прекрасно знали и о сохранении народа как целого непрерывно пеклись, охраняли его связность. Потом мы увлеклись западными идеями, точнее, их дешевой версией, производимой на экспорт – одни уперлись в идею классов, другие – в идею гражданского общества. О народе просто забыли[31]. А ведь связи, соединяющие людей в народ, можно порвать и народ демонтировать – как демонтировались на наших глазах в 90-е годы рабочий класс или научно-техническая интеллигенция РФ. Ничего мистического в этом нет, надо просто знать, как устроены те или иные связи, собирающие людей в сплоченные общности разного типа.
   Во второй половине XX века народ России существовал как советский народ. Когда с середины 70-х годов была начата большая программа, определенно направленная на демонтаж советского народа, наше общество в целом, включая все его защитные системы, восприняли это как обычную буржуазную пропаганду, с которой, конечно же, без труда справится ведомство Суслова.
   В момент смены поколений была предпринята форсированная операция. На разрушение духовного и психологического каркаса советского народа была направлена большая культурная программа. Демонтаж народа проводился сознательно, целенаправленно и с применением сильных технологий. Предполагалось, что в ходе реформ удастся создать новый народ, с иными качествами («новые русские», «средний класс»). Это и был бы демос, который должен был получить всю власть и собственность. Ведь демократия – это власть демоса, а гражданское общество – «республика собственников»! «Старые русские» («совки»), утратив статус народа, были бы переведены в разряд охлоса, лишенного собственности и прав.
   Выполнение этой программы свелось к холодной гражданской войне этого наспех сколоченного нового народа («новых русских») со старым (советским) народом. Новый народ был все это время вблизи от рычагов власти. Против большинства населения (старого народа) применялись средства информационно-психологической и экономической войны.
   Экономическая война внешне выразилась в лишении народа его общественной собственности («приватизация» земли и промышленности), а также личных сбережений. Это привело к кризису народного хозяйства и утрате социального статуса огромными массами рабочих, технического персонала и квалифицированных работников села. Резкое обеднение привело к изменению образа жизни (типа потребления, профиля потребностей, доступа к образованию и здравоохранению, характера жизненных планов). Это означало глубокое изменение в материальной культуре народа и разрушало его мировоззренческое ядро.
   Фундаментальный раскол прошел по экономическим, социальным и мировоззренческим основаниям – раскол на бедных и богатых:
   «Бедные и богатые в России – два социальных полюса, причем речь идет не просто о естественном для любого общества с рыночной экономикой различных уровнях дохода отдельных социальных страт, источников поступления этого дохода и его структуры, но о таком качественном расслоении общества, при котором на фоне всеобщего обеднения сформировалась когорта сверхбогатых, социальное поведение которых несовместимо с общепризнанными моральными, юридическими и другими нормами» [47*].
   На этот раскол накладывается сетка разделения по региональным основаниям и по типам поселений:
   «Жители мегаполисов и российская провинция видели совершенно разные «России». В мегаполисах со знаком плюс оценивают ситуацию в стране 69 % респондентов, в российской провинции, районных центрах, поселках городского типа и на селе – от 34 до 38 %. Ситуацию катастрофической или кризисной здесь считали свыше половины всех опрошенных, в то время как в мегаполисах – лишь более четверти. Уровень разброса оценок по отдельным городам впечатляет еще больше. Москвичей, довольных жизнью, было свыше 80 %, тогда как в Пскове или Рязани – 22 % и 26 % соответственно» [48].
   Интенсивные социально обусловленные страхи говорят о том, что люди ощущают себя не защищенными мощной системой народа, что, в свою очередь, заставляет их сплачиваться в малые группы или даже родоплеменные общности:
   «Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества. Практически ни одна из проблем не воспринимается большей частью населения как общая, требующая сочувствия и мобилизации усилий всех» [49].
   Институт социологии РАН с 1994 г. ведет мониторинг «социально-экономической толерантности» в России – регулярные опросы с выявлением субъективной оценки возможности достижения взаимопонимания и сотрудничества между бедными и богатыми. После ноября 1998 г. эти установки стали удивительно устойчивыми. В ноябре 1998 г. они были максимально скептическими: отрицательно оценили такую возможность 53,1 % опрошенных, а положительно 19 % (остальные – нейтрально). Затем от года к году (от октября 2001 г. до октября 2006 г.) доля отрицательных оценок колебалась в диапазоне от 42,1 % до 46 %. Оптимистическую оценку давали от 20 до 22 % [50].
   Таким образом, раскол на бедных и богатых обладает большой инерцией и не «зарастает». Угроза утраты «коммуникабельности» между расколотыми частями со временем нарастает.
   Воздействие на массовое сознание в информационно-психологической войне имело целью непосредственное разрушение культурного ядра народа. Был произведен демонтаж исторической памяти, причем на очень большую глубину, опорочены или осмеяны символы, скреплявшие национальное самосознание, в людях разжигалось антигосударственное чувство, неприязнь к главным институтам государства – власти, армии, школе, даже Академии наук.
   Социолог В.Э. Бойков говорит о дезинтеграции общества по ценностным основаниям:
   «Достижение ценностного консенсуса между разными социальными слоями и группами является одной из главных задач политического управления в любой стране. Эта задача актуальна и для современного российского общества, так как в нем либерально-консервативная модель государственного управления, судя по материалам социологических исследований, нередко вступает в противоречие с традициями, ценностями и символами, свойственными российской ментальности» [51].
   В результате экономической и информационно-психологической войн была размонтирована «центральная матрица» мировоззрения, население утратило целостную систему ценностных координат. Сдвиги и в сознании, и в образе жизни были инструментами демонтажа того народа, который составлял общество и на согласии которого держалась легитимность советской государственности. Защитные системы советского государства и общества не нашли адекватного ответа на новый исторический вызов. К 1991 году советский народ был в большой степени «рассыпан» – осталась масса людей, не обладающих надличностным сознанием и коллективной волей. Эта масса людей утратила связную картину мира и способность к логическому мышлению, выявлению причинно-следственных связей.
   Социологи пишут: «В 1992–2002 годы по общероссийской выборке фиксировались изменения в социальном самоопределении российских граждан или ответах на вопрос, кого опрашиваемые считают «своими» группами и общностями… Ближайшее окружение – семья, друзья, коллеги – образует устойчивый базовый комплекс социального самоопределения. Идентификации с большими общностями нестабильны… Главными ресурсами выживания остаются персональные сети взаимодействия, поскольку только знакомые и близкие вызывают доверие и чувство защищенности» [52].
   В этом состоянии у населения России отсутствует ряд качеств народа, необходимых для выработки проекта и для организации действий в защиту хотя бы своего права на жизнь. Можно говорить, что народ болен и лишен дееспособности, как бывает ее лишен больной человек, который еще вчера был зорким, сильным и энергичным.
   За вторую половину XX века процесс разборки и строительства народов стал предметом исследований и технологических разработок, основанных на развитой науке. Население собирается в народ на общей мировоззренческой матрице (вокруг общего «культурного ядра»). Ее надо постоянно строить, обновлять, «ремонтировать». Но против нее можно и совершать диверсии – подтачивать, подпиливать, взрывать.
   У государства с подорванным «культурным ядром» резко ослаблен суверенитет. Власть в нем легко свергается просто при помощи спектакля, построенного на голом отрицании и возбуждении эмоций. Это показали «оранжевые революции». Свержение государств и уничтожение народов происходит сегодня не в ходе классовых революций и межгосударственных войн, а посредством искусственного создания и стравливания этносов. Бесполезно пытаться защититься от этих новых типов революции и войны марксистскими или либеральными заклинаниями.
   Применение этой технологии против нашего народа – главная угроза для России в настоящий момент и в ближайший период.

0

7

СОХРАНЕНИЕ НАРОДА И ЖИЗНЕСПОСОБНОСТЬ ГОСУДАРСТВА
   Внешние атрибуты державы, и вообще независимой страны – сильная государственность и наличие национального проекта, понятого и поддержанного большинством общества. Но за ними стоит главное – существование народа. В народе, в отличие от населения, люди, семьи, общности связаны так, что «целое больше суммы частей». Здесь возникает мнение народное, народная сила, которых нет даже в сотнях миллионов «свободных индивидов», они – как куча песка.
   Народ и государство – две ипостаси страны, два лица ее держателя. Они и болеют вместе, хотя и по-разному. Народ рассыпается, детей не рожают, к горю ближних равнодушны – «и пьяные с улицы смотрим, как рушатся наши дома». Государство утрачивает авторитет (легитимность), чиновники распродают страну по частицам. Обязанность и народа, и государства – беречь друг друга.
   Одним из губительных дефектов нашего общественного сознания стала убежденность, будто народ, когда-то возникнув (по воле Бога или под влиянием космических сил, пассионарного толчка и др.), не может пропасть. Считается, что для его исчезновения требуются по меньшей мере подобные по силе проявления божественных или природных воздействий – такого масштаба, что мысли и дела самих людей повлиять на это не могут.
   Это представление принципиально ложно. Народ, в отличие от биологических популяций живых существ, возник не в ходе естественной эволюции. Это творение культуры, причем недавнее, требующее для своего существования уже сложной общественной организации. Когда, например, возник русский народ? Совсем недавно – за XIV–XVI века. А ведь уже до этого у восточных славян была своя государственность, общая религия и развитая культура. Но чтобы собрать их в народ, требовалось создать еще множество особых связей между людьми – так, чтобы большая общность, расселенная на обширной территории, почувствовала себя огромной семьей. Мы – русские. Но ведь эти связи можно и порвать!
   Разве когда-нибудь мы задумывались о том, что народ надо сохранять? Разве говорилось нам в школе, вузе, в СМИ, что для этого необходимы такие-то и такие-то усилия и средства? Нет, мы получили народ от предков как данность и даже не думали, что он нуждается в охране, уходе, «ремонте». С 1991 года народ России стал таять количественно. Объявили о демографической катастрофе, но при этом речь шла не о народе как целом, а о «населении». Из заявлений на демографическую тему вовсе не следует признания того факта, что существование народа может быть под угрозой, даже если население, как совокупность индивидов, прирастает. А ведь это именно так – население может сохраниться и увеличиться, но при этом лишиться качества народа как субъекта истории.
   На деле жизнь народа сама по себе вовсе не гарантирована, нужны непрерывные усилия по ее осмыслению и сохранению. Это – особый труд, требующий ума, памяти, навыков и упорства. Как только этот труд перестают выполнять, жизнь народа деградирует, иссякает и утрачивается. Народ жив, пока все его части – власти, воины, поэты и обыватели – непрерывно трудятся ради его сохранения. Одни охраняют границы «родной земли», другие возделывают землю, не давая ей одичать, третьи не дают разрастись опухоли преступности. Все вместе берегут и ремонтируют центральную мировоззренческую матрицу, хозяйство, тип человеческих отношений. Кто-то должен строго следить за «универсумом национальных символов» – не позволять, чтобы недалекие политики озорничали около него, меняя то праздники, то Знамя Победы.
   Эту работу надо вести как непрерывное строительство, как постоянное созидание этнических и национальных связей между людьми. Но созидание и сохранение – задачи все же во многом разные. Здесь таится опасность ошибки. Возникает иллюзия, что каждодневное применение тех самых инструментов, при помощи которых был собран народ, гарантирует и его сохранение. На деле это не так, в чем мы могли не раз убедиться.
   Сохранение народа или обеспечение безопасности всех систем, связывающих людей в народ, есть процесс непрерывный и динамичный. Это не сохранение чего-то данного и статичного, это постоянное воспроизводство всех этих систем в меняющихся условиях. Драма советского народа в конце XX века произошла во многом потому, что государство и общество укрепляли привычные, уже существующие структуры безопасности, неадекватно оценивая возникающие угрозы нового типа.
   И окружающий мир, и сам народ непрерывно изменяются. Значит, должны меняться и инструменты, и навыки. Это – процесс творческий и чреватый конфликтами. И попытка его «заморозить» (консерватизм), и попытка его радикально «освободить» («убрать все завалы на его пути») могут привести к катастрофическому ослаблению или разрыву связей.
   В конце XX века в России возникли условия, в которых сохранение народа не обеспечивается. Опасность исчезнуть с лица земли уже не является алармистской метафорой. Однако изучение всех тех ударов, которые наносились по всей системе связей народа, показывает, что в перестройке и реформе сознательно велся демонтаж нашего народа как хозяина великого богатства. В ходе ее выполнения эта задача неизбежно переросла в программу уничтожения всех вообще этнических и межэтнических связей народов СССР и главного скрепляющего их ядра – русского народа. Обойтись без этого реформаторам было невозможно.
   В этом смысле схожа судьба складывавшейся нации Российской империи и вполне уже сложившегося советского народа. Обе эти общности обладали большой энергией и переживали период быстрого развития. Но социальные и культурные условия стали тормозить это развитие – и начался распад связей, который был использован заинтересованными политическими силами (антиимперскими в прошлом и антисоветскими в наше время) для активного демонтажа народа. Ослабление связности народа – средство любой холодной войны, что прямо отражено даже в наставлениях и руководствах (например, США).
   В начале XX века кризис был взорван «снизу», и в России оказалось достаточно организованных сил, чтобы произвести пересборку народа и подгонку отвечающих его чаяниям условий. При назревании очередного кризиса в конце XX века инициатива была перехвачена альянсом «верхов» (части номенклатуры), «низов» (преступного мира) и внешних сил (геополитических противников СССР на Западе). Разрушение страны (СССР как «империи зла») с необходимостью означало и разрушение ее народа. «Рассыпание» народа как раз и стало главной причиной глубокого затяжного кризиса.

ДОКТРИНА ДЕМОСА И ОХЛОСА
   К 1991 году этот демонтаж был проведен на глубину, достаточную для ликвидации СССР при полной недееспособности всех защитных систем государства и народа. После 1991 года эта программа была продолжена с некоторой потерей темпа вследствие нарастания стихийного, неорганизованного сопротивления «контуженного» перестройкой народа.
   Прочтение, уже «после битвы», основных текстов доктрины перестройки показывает, что ликвидация советского народа как особой полиэтнической общности была целью фундаментальной. A.C. Панарин пишет: «Анализ либеральной идеологии показывает, что у нее на подозрении оказывается народная субстанция как таковая – советский народ здесь не является каким-то особым исключением. Исключительность его роли не в том, что он выражал нечто, не укладывающееся в нормы стихийного морального сознания любого народа, а в том, что он позволил этим стихиям вырваться из подполья, преодолеть цензуру либеральной современности, олицетворяемую господствующими силами Запада. Именно совпадение коммунистического этоса советского типа с народным этосом как таковым вызвало величайшую тревогу Запада перед русским вызовом» [53, с. 156].
   Эта операция велась в двух планах – как ослабление и разрушение ядра советской гражданской нации, русского народа, и как разрушение системы межэтнического общежития в СССР и Российской Федерации. Интенсивно разрабатывался тезис, что никакого советского народа (нации) не существует и что обитающие в СССР народы общностью не являются. Как выражался один из авторов «Независимой газеты», доктор исторических наук из Института востоковедения АН СССР А. Празаускас, Россия представляла собой «своеобразный евразийский паноптикум народов, не имевших между собой ничего общего, кроме родовых свойств Homo sapiens и искусственно созданных бедствий» [54].
   A.C. Панарин указывает на эту связь между настойчивым применением антисоветскими западными политиками в отношении СССР термина «империя» и утверждениями идеологов перестройки о том, что советский народ был не нацией и не народом, а конгломератом этносов, насильственно удерживаемых в империи. Он пишет: «Запад сохранил за собой право на понятие политической нации, в рамках которой этнические различия не могут иметь политического статуса и давать повода для «этносуверенитетов»… Что же касается Востока – начиная с постсоветского пространства и кончая Китаем, – то Запад проецирует на него негативное понятие империй, которые, в соответствии с правом на демократическое национальное самоопределение, должны распасться» [55, с. 172].
   Но исподволь в кругах антисоветской элиты стала культивироваться еще более фундаментальная мысль, – что население СССР (а затем РФ) вообще не является народом, а народом является лишь скрытое до поры до времени в этом населении особое меньшинство. Когда она стала высказываться демократами начиная с середины 80-х годов, эти рассуждения поражали своей недемократичностью, но подавляющее большинство просто не понимало их смысла. Точно так же не поняло оно и смысла созданного и распространенного в конце 80-х годов понятия «новые русские». Оно было воспринято как обозначение обогатившегося меньшинства, хотя изначально разрабатывалось как обозначение нового народа – тех, кто отверг «дух Отечества». Точнее, при введении самого термина «новые русские», было сказано, что это те, кто отверг «русский Космос, который пострашнее Хаоса»[32].
   Политики, которые конструировали этничность «новых русских», определенно считали их нацией. В газете «Утро России» (февраль 1991 г.), органе партии Демократический союз (В. традворской), ее главный редактор В. Кушнир писал в статье «Война объявлена, претензий больше нет»:
   «Рано или поздно, осыпаемые оплеухами, мы перейдем наш Рубикон и тогда все изменится. Вот почему я за войну… После взрыва, ведя войну всех со всеми, мы сумеем стать людьми. Страна должна пройти через испытания… Сражаться будут две нации: новые русские и старые русские. Те, кто смогут прижиться к новой эпохе и те, кому это не дано.
И хотя говорим мы на одном языке, фактически мы две нации».
   Ненависть возникающего в революции-перестройке «нового народа» к прежнему народу была вполне осознанной. Один такой «новый» гражданин писал в статье «Я – русофоб» в элитарном журнале перестройки: «Не было у нас никакого коммунизма – была Россия. Коммунизм – только следующий псевдоним для России… Итак, я – русофоб. Не нравится мне русский народ. Не нравится мне само понятие «народ» в том виде, в котором оно у нас утвердилось. В других странах «народ» – конкретные люди, личности. У нас «народ» – какое-то безликое однообразное существо» [57].
   Собирание в новый народ всех таких русофобов предполагало подрыв этнических и гражданских связей большинства населения и изъятие у него прерогатив, прав и обязанностей народа. К 1991 году самосознание «новых русских» как народа, рожденного революцией, вполне созрело. Их лозунги, которые большинству казались абсурдно антидемократическими, на деле были именно демократическими – но в понимании западного гражданского общества. Потому что только причастные к этому меньшинству были демосом (то есть народом), а остальные остались «совками»[33].
   Это самосознание нового «народа России» пришло так быстро, что удивило многих из их собственного стана – им было странно, что это меньшинство, боровшееся против лозунга «Вся власть – Советам!» исходя из идеалов демократии, теперь «беззастенчиво начертало на своих знаменах: «Вся власть – нам!»
   Ничего удивительного, вся власть – им, потому что только они и есть народ. Так и понимался смысл слов демос и демократия.
   Историк этнографии С.А. Токарев еще в 1964 году предлагал ввести в антропологию наименование демос для обозначения основного типа этнической общности рабовладельческой формации – свободных людей, рабовладельцев. Некоторые опасения вызывало неопределенное отношение к новому порядку будущих «рабов». Отношение к тем, кто новую власть признавать не желал, с самого начала было крайне агрессивным. В «Московском комсомольце» поэт А. Аронов писал об участниках первого митинга оппозиции: «То, что они не люди – понятно. Но они не являются и зверьми. «Зверье, как братьев наших меньших…», – сказал поэт. А они таковыми являться не желают. Они претендуют на позицию третью, не занятую ни человечеством, ни фауной» [58].
   Респектабельный интеллектуал из Института философии РАН, выступая в «Горбачев-фонде» перед лицом бывшего Генерального секретаря ЦК КПСС, говорил такие вещи: «Британский консерватор скорее договорится с африканским людоедом, чем член партии любителей Гайдара – с каким-нибудь приматом из отряда анпиловцев» [59, с. 63]. Вдумаемся: философ, который считает себя демократом, на большом собрании элитарной интеллигенции называет приматами людей из «Трудовой России», которые пытались, чисто символически, защитить свои ценности (причем именно демократические ценности человеческой солидарности). Чтобы не замечать чудовищности своих высказываний, требовалось действительно возомнить себя демосом и в глубине души отказать большинству (охлосу) в правах человека[34].
Доктрина такой сегрегации населения излагалась еще до краха советского государства. Предполагалось, что на первом этапе реформ будут созданы лишь «оазисы» рыночной экономики, в которых и будет жить демос (10 % населения). В демократическом (в понятиях данной доктрины) государстве именно этому демосу и будет принадлежать власть и богатство. Ведь демократия – это власть демоса, а гражданское общество, как писал Локк, – «республика собственников»! Прежде такое представление о народе не приходило в голову, на Западе же проблематика гражданского общества, в котором население разделяется на две общности, собранные на разных основаниях и обладающих разными фактическими правами, и поныне продолжает быть предметом политической философии.
   Критерии «выделения» из населения общности граждан разрабатываются и в марксистской методологии, о чем пишет A. C. Панарин, обсуждая последний труд Ю. Хабермаса: «В своей новой книге «Вовлечение другого. Очерки политической теории» (СПб., 2001) Ю. Хабермас сталкивает два понятия: «нация граждан» и «нация соотечественников». Под «нацией соотечественников», собственно, и скрывается знакомый и привычный нам исторический персонаж – народ… Хабермас полагает, что до сих пор Европа жила с амбивалентным сознанием, в котором «дорефлексивно» уживались эти два гетерогенных начала гражданственности и народности» [53, с. 141, 142].
   Согласно Хабермасу получается, что узы, скреплявшие политическую нацию вокруг ее ядра, с расширением охвата населения гражданскими правами ослабевали – ив конце концов произошла инверсия. Статус гражданина усреднился и перестал играть консолидирующую роль, но зато складывается новое ядро – народ соотечественников. Этот процесс таит в себе признаки регресса, отхода от идеалов Просвещения и демократии.
   Вот слова Хабермаса, приведенные Панариным: «Своим историческим успехом национальное государство обязано тому обстоятельству, что оно заменило распадавшиеся корпоративные узы раннего новоевропейского общества солидарной взаимностью между гражданами государства. Но это республиканское завоевание оказывается в опасности, если интегративная сила гражданской нации сводится обратно к дополитической данности народа, возникающего естественным путем, то есть к чему-то, что не зависит от формирования общественного мнения и политической воли самих граждан» (цит. в [53, с. 142]).
   Не будем здесь обсуждать утверждение Хабермаса, будто народ возникает «естественным» путем, без «формирования общественного мнения и политической воли». Подчеркнем лишь тот факт, что и в момент Французской революции, и в марксизме середины XIX века, и сегодня западная политическая философия включает в народ лишь часть (причем иногда очень небольшую) населения страны. Именно этой части принадлежат особые права, на основании которых она и отделяется от остального населения более или менее жестким барьером.
   Эту же мысль развивает В.А. Тишков в статье «О российском народе»: «Общество, прежде всего в лице интеллектуальной элиты, вместе с властями формулирует представление о народе, который живет в государстве и которому принадлежит это государство. Таковым может быть только согражданство, территориальное сообщество, то есть демос, а не этническая группа, которую в российской науке называют интригующим словом этнос, имея под этим в виду некое коллективное тело и даже социально-биологический организм. Из советской идеологии и науки пришли к нам эти представления, которые, к сожалению, не исчезли, как это случилось с другими ложными конструкциями» [60].
   Эта конструктивистская формула утверждает, что в России «интеллектуальная элита вместе с властями» формирует демос, «которому принадлежит это государство». Демос будет составлять зажиточное меньшинство, а остальная часть населения превращается в «некое коллективное тело и даже социально-биологический организм».
   Доктрина выделения из всего населения небольшого демоса вовсе не ушла в историю с «проектом Ельцина». В. Новодворская пишет в 2009 г.: «Либералы должны усвоить, что демократия – это не народовластие. Народовластие может привести и к фашизму, и к коммунизму. Демократия – это власть просвещенного народа, который готов собраться под святое знамя либерализма. Декларация прав человека, Пакт о гражданских и политических правах, американская Конституция – вот Евангелие западника, российского либерала».
   Она даже готова к тому, что российским либералам, которые уверовали в это «Евангелие западника», придется, как ранним христианам, пережидать в катакомбах торжество охлоса: «Долгие годы, может быть, десятилетия либералам придется наблюдать торжество хамского, охлократического порядка, ибо путинская диктатура – это диктатура черни по мандату черни» [61].
   А в «путинской диктатуре» статус демоса приписывается «среднему классу», численность которого в России оценивается в 7–12 %. 28 ноября 2008 года программное заявление сделал В. Сурков. Он сказал: «Если 1980-е были временем интеллигенции, 1990-е десятилетием олигархов, то нулевые можно считать эпохой среднего класса, достаточно обширного среднего класса. И не просто появление и становление, но и выход на историческую сцену» [62].
   В прессе даже заговорили, что средний класс завоевал социальную гегемонию и политическую власть. В. Сурков подчеркнул: «Помочь среднему классу пережить следующий год без серьезного ущерба. Поддержать уровень занятости и потребления… Потому что российское государство – это его государство. И российская демократия – его. И будущее у них общее. Нужно позаботиться о них. Россия – их страна. Медведев и Путин – их лидеры. И они их в обиду не дадут» [62].
   В настоящий момент защищать средний класс «его государство» предполагает экономическими средствами. В начале реформ защищать зажиточное меньшинство от бедных (от бунтующих люмпенов) должна была реформированная армия с новыми ценностными ориентациями. Охлос, лишенный собственности, предлагалось держать под жестким контролем и понемногу рекрутировать из него пригодных людей для пополнения демоса. По своей фразеологии это была типичная программа ассимиляции национального меньшинства.
   Весной 1991 г., еще при советской власти, в типичной статье «Рынок и государственная идея» была дана формула этой доктрины: «Демократия требует наличия демоса – просвещенного, зажиточного, достаточно широкого «среднего слоя», способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса, где впритирку колышутся люди на грани нищеты и люди с большими… накоплениями, масса, одурманенная смесью советских идеологем с инстинктивными страхами и вспышками агрессивности, – говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе… Надо сдерживать охлос, не позволять ему раздавить тонкий слой демоса, и вместе с тем из охлоса посредством разумной экономической и культурной политики воспитывать демос» [63].
   Сразу же была поставлена задача изменить тип государства – так, чтобы оно изжило свой патерналистский характер и перестало считать все население народом (и потому собственником и наследником достояния страны). Теперь утверждалось, что настоящей властью может быть только такая, которая защищает настоящий народ, то есть «республику собственников».
   Д. Драгунский объяснял: «Мы веками проникались уникальной философией единой отеческой власти. Эта философия тем более жизнеспособна, что она является не только официальной государственной доктриной, но и внутренним состоянием большинства. Эта философия отвечает наиболее простым, ясным, безо всякой интеллектуальной натуги воспринимаемым представлениям – семейным. Наше государственно-правовое сознание пронизано семейными метафорами – от «царя-батюшки» до «братской семьи советских народов»… Только появление суверенного, власть имущего класса свободных собственников устранит противоречие между «законной» и «настоящей» властью. Законная власть будет наконец реализована, а реальная – узаконена. Впоследствии на этой основе выработается новая философия власти, которая изживет традицию отеческого управления» [64].
   Изменились ли эти установки околовластной элиты? Нет, в социальном плане – нисколько. Вот недавние откровения «демократа», прораба перестройки, многолетнего декана Экономического факультета МГУ, сегодня ректора одного из университетов пр. – Г.Х. Попова: «При формировании государственных структур надо полностью исключить популистскую демократию. Один человек должен иметь один голос только при выборах верхней палаты, обеспечивающей права человека. А при избрании законодательной палаты гражданин должен иметь то число голосов, которое соответствует его образовательному и интеллектуальному цензу, а также величине налога, уплачиваемого им из своих доходов» [42].
   В требованиях срочно изменить тип государственности идеологи народа собственников особое внимание обращали на армию – сразу же была поставлена задача создать наемную армию. Для этого надо было превратить армию из «защитницы трудового народа» в армию карательного типа. Когда мы читали эти тексты в элитарных журналах в 1991 г., они казались бредом сумасшедшего, а на деле говорилось о программе, над которой долго корпели «лучшие умы» мировой элиты.
   Д. Драгунский пишет: «Поначалу в реформированном мире, в оазисе рыночной экономики будет жить явное меньшинство наших сограждан [ «может быть, только одна десятая населения»]… Надо отметить, что у жителей этого светлого круга будет намного больше даже конкретных юридических прав, чем у жителей кромешной (то есть внешней, окольной) тьмы: плацдарм победивших реформ окажется не только экономическим или социальным – он будет еще и правовым… Но для того, чтобы реформы были осуществлены хотя бы в этом, весьма жестоком виде, особую роль призвана сыграть армия…
   Армия в эпоху реформ должна сменить свои ценностные ориентации. До сих пор в ней силен дух РККА, рабоче-крестьянской армии, защитницы сирых и обездоленных от эксплуататоров, толстосумов и прочих международных и внутренних буржуинов… Армия в эпоху реформы должна обеспечивать порядок. Что означает реально охранять границы первых оазисов рыночной экономики. Грубо говоря, защищать предпринимателей от бунтующих люмпенов. Еще грубее – защищать богатых от бедных, а не наоборот, как у нас принято уже семьдесят четыре года. Грубо? Жестоко? А что поделаешь…» [65].
   О составе этого нового народа, демоса, поначалу говорилось глухо, смысл можно было понять только изучая классические труды западных идеологов гражданского общества, но мы их не изучали. Картину можно было составить из отдельных мазков – коротких статей, выступлений, оброненных туманных намеков, – но этим анализом не занимались. Однако примеры привести можно. Вот развернутое рассуждение Г. Павловского о «его народе», интеллигенции:
   «Русская интеллигенция вся – инакомыслящая: инженеры, поэты, жиды. Ее не обольстишь идеей национального (великорусского) государства… Она не вошла в новую историческую общность советских людей. И в сверхновую общность «республиканских великоруссов» едва ли поместится… Поколение-два, и мы развалим любое государство на этой земле, которое попытается вновь наступить сапогом на лицо человека.
   Русский интеллигент является носителем суверенитета, который не ужился ни с одной из моделей российской государственности, разрушив их одну за другой… Великий немецкий философ Карл Ясперс прямо писал о праве меньшинства на гражданскую войну, когда власть вступает в нечестивый союз с другой частью народа – даже большинством его – пытаясь навязать самой конструкции государства неприемлемый либеральному меньшинству и направленный против него религиозный или политический образ…
   Что касается моего народа – русской интеллигенции, а она такой же точно народ, как шахтеры, – ей следует избежать главной ошибки прошлой гражданской войны – блока с побеждающей силой. Не являясь самостоятельной политической силой, русская либеральная интеллигенция есть сила суверенная – ей некому передоверить свою судьбу суверенного народа» [66].
   Сейчас Павловский занимает другую, антилиберальную позицию, но это неважно, он высказал в 1991 году стратегические идеи, в них и надо вникать, они воплощаются в жизнь.
   Говоря об этом разделении, его сторонники в разных выражениях давали характеристику того большинства (охлоса), которое должно было быть отодвинуто от власти и собственности. Прежде всего – низкое качество «совков».
   Анна Политковская в «Новой газете» радовалась тому, что в Братиславе Буш и Путин «встретились на пару часов вместо четырех, зато Ющенко и Буш провели вместе целый день». Объясняла она это так: «Качество народа – вот что главное в сегодняшнем мире… Вы – из Киева? Пожалуйста: вы победили советское прошлое. А мы – не победили. Более того, опять в него зарылись на глазах у всего мира… В ходе европейского турне Буша России было предложено довольствоваться местом после Украины, страны с более высоким качеством населения» [67].
   Охлос – это те, кто жил и хотел жить в «русском Космосе». Г. Померанц пишет: «Добрая половина россиян – вчера из деревни, привыкла жить по-соседски, как люди живут… Найти новые формы полноценной человеческой жизни они не умеют. Их тянет назад… Слаборазвитость личности – часть общей слаборазвитости страны. Несложившаяся личность не держится на собственных ногах, ей непременно нужно чувство локтя… Только приоритет личности делает главным не место, где проведена граница, а легкость пересечения границы – свободу передвижения» [68].
   Здесь – отказ уже не только от культурного Космоса, но и от места, от родной земли, тяготение этого нового народа к тому, чтобы включиться в глобальную общность «новых кочевников». Связь конструктивистской доктрины новой этнической структуры России с глобализацией сильно влияла на идеологию реформ. Известно, что глобализация, как она замыслена правящей политической и финансовой верхушкой Запада, требует резкого ослабления национальных государств и, соответственно, народов как носителей национальной государственности.
   A.C. Панарин пишет об этой необходимости «устранения народа как самостоятельного субъекта истории и носителя суверенитета»: «Без всемерного ослабления и дробления такой исторической субстанции, как народ, невозможно добиться ни подчинения былых национальных элит глобальной финансовой власти, ни тотализировать отношения купли-продажи, подчинив им все сферы общественного бытия, все проявления человеческой активности. Что же скрепляет эту субстанцию? Ее основанием служит: единство территории (месторазвития), истории, образующей источник коллективной культурной памяти, и ценностной нормативной системы, служащей ориентиром группового и индивидуального поведения. Все это выражает язык, непрерывно актуализирующий все три единства в сознании данного народа» [55, с. 29].
   В случае России без глубокого демонтажа народа было бы невозможно выполнить и промежуточную задачу – создания того демоса, который взял бы на себя функцию контроля за населением и «цивилизованной» передачи национального достояния глобальным хозяевам. По выражению A.C. Панарина, «атомизация народа, превращаемого в диффузную, лишенную скрепляющих начал массу, необходима не для того, чтобы и он приобщился к захватывающей эпопее тотального разграбления, а для того, чтобы он не оказывал сопротивления» [55, с. 31].
   Надо подчеркнуть, что эта доктрина порывает с нормами Просвещения и сдвигается к рациональности постмодернизма, не признавая отодвинутое от собственности большинство народом. A.C. Панарин отмечает: «Технологическая система современной демократии отвергает само понятие народа как устойчивой коллективной личности, проносящей через все перипетии истории, через все изменения политической конъюнктуры выпуклые национальные качества» [55, с. 26].
   В конце 80-х и начале 90-х годов речь шла о том, что в постсоветской России будет сконструирован один демос, заменивший «размонтированный» прежний народ. Сейчас некоторые аналитики склоняются к тому, что будет создаваться множество новых малых народов (и «переформатированных» прежних этносов), которые и станут разрывать Россию. Так, Р. Шайхутдинов прогнозирует, что «оранжевая» революция в России пойдет по пути создания целого ряда новых народов, в разных плоскостях расчленения общества – так, что легитимность государства Федерации будет подорвана. Он предположил, что лидеры «прозападного» народа потребуют от российской власти: «Отпусти народ мой» (так обращались евреи к фараону). Куда отпустить? В Европу [69].
   Надо вспомнить, что на завершающей стадии перестройки идея исхода вовсе не была всего лишь ветхозаветной метафорой. Она уже была «активирована» и стала действенным политическим лозунгом, так что СССР вполне серьезно уподоблялся Египту (главный раввин Москвы Рав Пинхас Гольдшмидт даже доказывал, обращаясь к Гематрии, разделу Каббалы, что «сумма значений слова «Мицраим» – «Египет» и «СССР» одинакова»).

ТРАДИЦИЯ, ИМИТАЦИЯ И СВЯЗНОСТЬ НАРОДА
   Мощный удар по связности народа нанесла радикальная реформа 90-х годов, в основу которой было положено отрицание традиционных форм жизнеустройства и создание новых («цивилизованных») форм посредством имитации западных институтов.
   Сохранение этнической общности достигается лишь при определенном соотношении устойчивости и подвижности. Перекос в любую сторону ведет к разрыхлению связей. Роль консервативного начала в кризисе народа как этнической общности видна меньше, чем роль активных агентов изменений, но надо видеть их взаимосвязь. Консерватизм подавляет способность народа приспосабливаться к внешним воздействиям, отвечать на вызовы. Да, в позднее советское время «железный занавес» нас защищал от духовных вызовов, но одновременно наш народный организм утратил сопротивляемость. Чуть этот «занавес» приоткрыли – и нас обобрали, как наивных дикарей. Чаще всего вызовом становится нечто, исходящее от иной этнической общности (племени, народа, нации). Вторжение может происходить в самой разной форме – групп иммигрантов (или колонизаторов), чужих вещей и товаров, идей и художественных стилей.
   Антрополог А. Леруа-Гуран представил этот процесс в общем виде, годящемся и для племени, и для нас сегодня, когда мы раскрылись западному влиянию. Для него этнические группы – это «сгустки» культуры, обладающие самобытностью. Концентрация культуры и происходит потому, что народ вынужден сплачиваться под воздействием внешнего воздействия иных. Если равновесие нарушается и народ не может «переварить» посторонние элементы или закрыться от них, он «теряет свою индивидуальность и умирает», то есть утрачивает свою этническую обособленность.
   Непосредственная опасность гибели возникает вследствие избыточной подвижности, которая нередко возникает после периода застоя. Чтобы устоять перед натиском, нужны механизмы, которые антропологи называют инерцией и пережитками. Это необходимые средства для сохранения народа. Леруа-Гуран пишет: «Инерция по-настоящему бывает видна лишь тогда, когда [этническая] группа отказывается ассимилировать новую технику, когда среда, даже и способная к ассимиляции, не создает для этого благоприятных ассоциаций. В этом можно было бы видеть самый смысл личности группы: народ является самим собою лишь благодаря своим пережиткам».
   Вот поразительный вывод крупного ученого: «народ является самим собою лишь благодаря своим пережиткам»! Нам бы его услышать во времена перестройки…
   Более того, история культуры показала, что именно пережитки («традиция») являются и условием подвижности народа. Традиции – это тот фонд, который позволяет следующему поколению народа сэкономить силы и средства для освоения главных новшеств и ответить на вызов. Традиции позволяют передать следующему поколению весь массив техники и знаний, избавляя его от бесполезных опытов. Сыновья могут идти вперед, имея прочный тыл. Вот над чем следовало бы задуматься нашему правительству, которое заговорило об инновационном пути развития для России. Этот путь возможен только с опорой на наши национальные традиции, а не как имитация западных приемов.
   Значение традиции как непременного условия сохранения народа доказывали антропологи самых разных школ и направлений. Можно сказать, что они вывели «общий закон» этнологии. Он гласит: «Традиция есть форма коллективной адаптации народа к среде обитания. Уничтожьте традицию, и вы лишите социальный организм его защитного покрова и обречете его на медленный, неизбежный процесс умирания».
   Отсюда, кстати, выводится общее правило уничтожения народов: хочешь стереть с лица земли народ – найди способ подрыва его традиций.
   Таким образом, массированное вторжение новшеств, разрушающих традицию, создает угрозу для существования народа. Инерция культуры, сохранение традиции, которое часто кажется признаком отсталости, есть выработанный историческим опытом способ сохранить жизнеспособность народа. Способ этот обычно неосознанный, и его легко осмеять и опорочить. Сохранение традиций и недопущение тотальных перестроек – залог сохранения народа.
   Перемена устоявшихся порядков – всегда болезненный процесс, но когда господствующие политические силы начинают ломать всю систему жизнеустройства, это создает обстановку «гибели богов» и наносит народу столь тяжелую травму, что его сохранение ставится под вопрос.
   Кризисы, как и болезни у человека – неизбежная и необходимая часть жизни народов. Но иногда кризис принимает такую конфигурацию, что обновление механизмов созидания связей подавляется, а их ослабление и разрыв продолжаются. Признаками такого незаметного вначале распада большого народа служит обострение этнического чувства малых общностей – при ослаблении защитной силы большого народа люди мобилизуют этничность близкого окружения.
   При этом происходит «разукрупнение» народов, они как бы возвращаются на уровень племенных союзов. Одновременно начинаются интенсивные поиски древних корней, споры о происхождении, попытки возрождения язычества. Элементы национального сознания народа вытесняются сознанием племенным. Народ смотрит в будущее и непрерывно себя строит. Племя как продукт распада народа «смотрит в прошлое». Эти процессы идут сегодня во многих народах на постсоветском пространстве.
   Разделение СССР как государства советского народа резко ослабило связность и тех осколков, которые возникли после его развала. По ряду этих новых государств прошли войны – или между разными этносами, или даже между частями уже, казалось бы, единого народа (как в Таджикистане), или между региональными общностями (как в Приднестровье). Для небольшого народа быть частью СССР (или Российской империи) или частью их осколка – принципиальная разница. Абхазия была частью СССР, пусть и формально в Грузии, но абхазы не смогли примириться с пребыванием в этнократической Грузии, «освободившейся от иностранной оккупации».
   Трещины пошли и по Российской Федерации. Например, конституция Татарстана определила его как «суверенное государство, субъект международного права», а «Закон о недрах» объявил недра Татарстана исключительной собственностью республики. Более того, как и после Февраля 1917 г., проявились сепаратистские поползновения местных элит и в областях, населенных русскими. Как сообщает С.Е. Кургинян, в 1990 году один народный депутат РСФСР с трибуны процитировал такие стихи:

Не упрекай сибиряка,
Что держит он в кармане нож.
Ведь он на русского похож,
Как барс похож на барсука.
 

   Были и практические попытки. Так, в октябре 1993 года Свердловская область приняла конституцию Уральской республики. Такое же намерение высказывалось в Вологодской области. Кризис породил процесс демонтажа не только «большого народа» (СССР и России), но и крупных этнических общностей – таких народов, как, например, мордва или чуваши. Так, мордовское национальное движение раскололось на эрзянское и мокшанское. Поначалу, в середине 90-х годов, это приняли как «политическое недоразумение». Но радикальные националисты заявили, что мордвы как этноса не существует и надо создать эрзяно-мокшанскую республику из двух округов. При переписях многие стали записывать свою национальную принадлежность посредством субэтнических названий.
Чуть позже похожие процессы начались среди марийцев – при переписи 2002 года 56 тыс. назвали себя «луговыми марийцами», а 19 тыс. – «горными». Горные были лояльны властям Республики Марий Эл, а остальные ушли в оппозицию. В том же году одно из движений призвало северных коми при переписи записаться не как «коми», а как «коми-ижемцы». Половина жителей Ижемского района последовала этому призыву.
   Средством подавления традиций стал курс на имитацию социальных форм Запада. Проектирование, то есть выстраивание образа будущего, требует соединения рационального мышления с памятью и творчеством. Когда эти способности иссыхают и деградируют, то резко сужается «горизонт будущего», подавляется творчество и альтернатив не остается – мы верим в идею-фикс. Иного не дано!
   К имитации склоняются культуры, оказавшиеся неспособными ответить на вызов времени, это служит признаком упадка и часто принимает карикатурные формы. Так, у нас ввели английскую должность мэра, французскую должность префекта, а в Москве и немецкую должность статс-секретаря. Знай наших, мы недаром стали членом «восьмерки»!
   Примечательно, что имитируют всегда подходы и структуры передовых чужеземцев, имитация всегда сопряжена с низкопоклонством. Это слово, смысл которого был обесценен идеологическими кампаниями, вдруг опять стал актуальным. Именно низкопоклонство! Казалось бы, всегда можно найти объект для имитации и в собственном прошлом – но нет, само это прошлое мобилизует память и неизбежно втянет твой разум в творческий процесс. Имитатор, подавляющий разум и творчество, вынужден быть антинациональным.
   Скопировать с Запада пытались даже важнейший механизм собирания и воспроизводства народа – государство. Его рассматривали как машину, которую можно построить по хорошему чертежу. Понравился «западный» чертеж – двухпартийная система с ее «сдержками и противовесами». Долго бились, чтобы построить «систему с мощным правым центром, с левым центром в виде социал-демократической идеи». Ничего не вышло с социал-демократией – как ни пытались Горбачев, Рыбкин, Селезнев и даже Фонд Эберта.
   То же с административной реформой. Выделили из министерств «агентства» – зачем? Президент фонда «Единство во имя России» В. Никонов объяснил: «Идет вестернизация, американизация структуры правительства, число министерств в котором почти совпадает с американским». Именно так – «американизация структуры правительства». Ирония? Нет, всерьез.
   Экономист В.А. Найшуль пишет: «Рыночный механизм управления экономикой – достояние общемировой цивилизации – возник на иной, нежели в нашей стране, культурной почве… Рынку следует учиться у США, точно так же, как классическому пению – в Италии, а праву – в Англии».
   Надо, мол, найти «чистый образец» – и учиться у него. Это кредо имитатора, по нынешним временам просто нелепое. Копирование больших систем невозможно, оно ведет к подавлению и разрушению культуры, которая пытается «перенять» чужой образец. При освоении чужих достижений необходим синтез, создание новой структуры, выращенной на собственной культурной почве.
   И рынок, и право – большие системы, в огромной степени сотканные особенностями конкретного общества. Обе эти системы настолько переплетены со всеми формами человеческих отношений, что идея «научиться» им у какой-то одной страны находится на грани абсурда. Почему, например, праву надо учиться в Англии – разве во Франции не было права или Наполеон был глупее Дизраэли? А разве рынок в США лучше или «умнее» рынка в Японии или в Сирии?
   Да и как вообще можно учиться рынку у США, если сиамским близнецом этого рынка, без которого этого рынка просто не могло бы существовать, является, образно говоря, «морская пехота США»? Это прекрасно выразил Т.Фридман, советник Мадлен Олбрайт: «Невидимая рука рынка никогда не окажет своего влияния в отсутствие невидимого кулака. МакДональдс не может быть прибыльным без МакДоннел Дугласа, производящего F-15. Невидимый кулак, который обеспечивает надежность мировой системы благодаря технологии Силиконовой долины, называется наземные, морские и воздушные Вооруженные силы, а также Корпус морской пехоты США».
   Учиться у других стран надо для того, чтобы понять, почему рынок и право у них сложились так, а не иначе – чтобы выявить и понять суть явлений и их связь с другими сторонами жизни общества. А затем, понимая и эту общую суть явлений, и важные стороны жизни нашего общества, переносить это явление на собственную почву (если ты увлечен странной идеей, что в твоей стране ни рынка, ни права не существует). Но для этого как раз необходимо изучить право и в Англии, и во Франции, и в Византии – да и у Ярослава Мудрого и Иосифа Виссарионовича Сталина поучиться. Не для того, чтобы копировать, а чтобы понять.
   Реформы в России стали огромной программой имитации Запада. Это было признаком духовного кризиса нашей интеллектуальной элиты, а затем стало и одной из главных причин общего кризиса. Отказавшись от проектирования будущего, взяв курс на самую тупую имитацию, наши реформаторы подавили и те ростки творческого чувства, которые пробивались во время перестройки.
   Пробегите мысленно все стороны жизнеустройства – везде реформаторы пытались и пытаются переделать те системы, которые сложились в России и СССР, по западным образцам. Сложилась в России своеобразная школа – в длительных поисках и притирке к социальным и культурным условиям страны, с внимательным изучением и зарубежного опыта. Результаты ее были не просто хорошими, а именно блестящими, что было подтверждено объективными показателями и отмечено множеством исследователей и Запада, и Востока. Нет, эту школу было решено кардинально изменить, перестроив по специфическому шаблону западной школы.
   Сложился в России примерно за 300 лет, своеобразный тип современной армии, во многих чертах отличный от западных армий с их идущей от средневековья традицией наемничества (само слово «солдат» происходит от латинского «soldado», что значит «нанятый за плату»). Российская армия, особенно в ее советском обличье, показала высокую эффективность в оборонительных, отечественных войнах. Никто не отрицает, что такая армия стране нужна и сейчас – но ее сразу стали ломать и перестраивать по типу западной наемной армии (даже ввели нашивки с угрожающими символами – хищным орлом, оскаленным тигром – то, что всегда претило русской военной культуре).
   Сложилась в России, за полвека до революции, государственная пенсионная система, отличная и от немецкой, и от французской. Потом, в СССР, она была распространена на всех граждан, включая колхозников. Система эта устоялась, была всем понятной и нормально выполняла свои явные и скрытые функции – нет, ее сразу стали переделывать по неолиберальной англо-саксонской схеме, чтобы каждый сам себе, индивидуально копил на старость, поручая частным фирмам «растить» его накопления.

КУЛЬТУРНАЯ ТРАВМА
   Результат информационно-психологической войны заключается в нанесении народу тяжелой культурной травмы. Это понятие определяют как «насильственное, неожиданное, репрессивное внедрение ценностей, остро противоречащих традиционным обычаям и ценностным шкалам», как разрушение культурного времени-пространства (по выражению М.М. Бахтина, хронотопа; сам он называл такие культурные травмы «временем гибели богов»). Теория культурной травмы возникла именно в ходе анализа нарушений национальной идентичности[35].
   Культурная травма – это именно агрессия, средство войны, а не реформы. По словам П.А. Сорокина, реформа «не может попирать человеческую природу и противоречить ее базовым инстинктам». Человеческая природа каждого народа – это укорененные в подсознании фундаментальные ценности, которые уже не требуется осознавать, поскольку они стали казаться «естественными». Изменения в жизнеустройстве народа в России именно попирали эту «природу» и противоречили «базовым инстинктам» подавляющего большинства населения.
   Многие народы пережили культурные травмы, и это надолго определяло их судьбу. В теоретическую модель культурной травмы хорошо вписывается русская Смута начала XVII в. Тогда же в обиход вошли понятия, точно соответствующие сути современной теории. Автор первого на Руси трактата «Политика» хорват Ю. Крижанич ввел тогда слово чужебесие как смертельно опасное для народа внедрение чужих нравов и порядков. Он писал: «Ничто не может быть более гибельно для страны и народа, нежели пренебрежение своими благими порядками, обычаями, законами, языком и присвоение чужих порядков и чужого языка, и желание стать другим народом» [70, с. 635]. В России 90-х годов чужебесие было не болезнью народа, а специально занесенной ему инфекцией.
   Культурная травма, нанесенная народу, привела к культурному шоку. Он вызвал тяжелый душевный разлад у большинства граждан. В начале 90-х годов 70 % опрошенных относили себя к категории «людей без будущего». В 1994 году «все возрастные группы пессимистически оценивали свое будущее: в среднем только 11 % высказывали уверенность, тогда как от 77 до 92 % по разным группам были не уверены в нем» [71]. Летом 1998 года (до августовского кризиса) на вопрос «Кто Я?» 38 % при общероссийском опросе ответили: «Я – жертва реформ» (в 2004 году таких ответов 27 %).
   Надо подчеркнуть, что 90-е годы ослабили и постсоветскую государственность. Тот народ, который в здоровом советском обществе был вместе с Отечеством, что и придавало легитимность и силу государству, просто исчез, когда государство объявило себя не Отечеством, а либеральным «ночным сторожем». В таком состоянии оно уже не может и обратиться за помощью к старому народу, у него уже нет для этого соответствующего языка. В 1991 году советский народ еще был дееспособен, но он не понимал, что власть потеряла дееспособность, и ее надо спасать.
   Актом войны государства против народа стало в 90-е годы планомерное массирование разрушение универсума символов, которые армировали национальное самосознания. Уже это по своей разлагающие силе было сравнимо с эффектом экономической войны.
   A.C. Панарин пишет о России 90-х годов: «Ясно, что новая экономическая среда – это пространство экономического геноцида. Но не менее агрессивна в отношении населения «этой» страны и господствующая духовно-идеологическая среда. Ее репрессивная бдительность направлена против любых проявлений здравого смысла народа, его культурно-исторической памяти и традиций.
   Господствующая пропаганда опустошает национальный пантеон, последовательно оскверняя образы национальных героев, полководцев (от Суворова до Жукова), писателей (вся великая русская литература заподозрена в грехе опасного морального максимализма, связанного с сочувствием к униженным и оскорбленным), создателей национальной музыки, живописи, зодчества» [55, с. 294–295].
   Символы занимают особое место в мире культуры, в котором живет человек. Они – отложившиеся в сознании образы (призраки) вещей, явлений, человеческих отношений, которые приобретают метафизический смысл. Мы в мире символов живем духовно, под его влиянием организуем нашу земную жизнь. Каждый из нас «утрясает» свою личную биографию через символы, с их помощью она укладывается в то время и пространство, где нам довелось жить. Мир символов легитимирует жизнь человека в мире, придает ей смысл и порядок. Он упорядочивает также историю народа, страны, связывает ее прошлое, настоящее и будущее.
   Символы создают нашу общую память, благодаря которой мы и становимся народом. Через них мы ощущаем нашу связь с предками и потомками, что и позволяет человеку принять мысль о своей личной смерти.
   Человек с разрушенным миром символов теряет ориентиры, свое место в мире, понятия о добре и зле. Разрушительный штурм символов был учинен в России в 80–90-е годы. Конечно, прочность мира советских символов стала подрываться раньше, чем пришел Горбачев – с 60-х годов действовала «партия антисоветской трансформации». Однако масштабы разрушений стали видны в 90-е годы. В 1996 г., перед выборами президента, 13 банкиров в своем известном «Открытом письме» обещали, в качестве уступки: «Оплевывание исторического пути России и ее святынь должно быть прекращено». Радикальные западники даже бравировали своим бесстрашием в манипуляции с символами, в солидных журналах прошел поток публикаций на эту тему. Жизнь без символов, без опоры, в пустоте стала выдаваться за образец.
   Перечень символов, которые были сознательно лишены святости (десакрализованы) в общественном сознании, обширен. Дело не ограничивалось теми, которые непосредственно связаны с политическим строем или вообще государственностью Руси, России и СССР (Сталин, затем Ленин и т. д. вплоть до Александра Невского и князя Владимира). Примечательна передача программы «Взгляд», в которой утверждалось, что Юрий Гагарин не летал в Космос и весь его полет был мистификацией. Большие усилия были предприняты для снятия символического значения образа земли, превращения ее в товар (как известно, «не может иметь святости то, что имеет цену»).
   Сильнодействующим средством разрушения было осмеяние, идеологизированное острословие, имеющее своим объектом именно скрепляющие общество символы. Фрейд в монографии «Острословие и его отношение к бессознательному» писал, что тенденциозные остроты служат «оружием атаки на великое, достойное и могущественное, внешне и внутренне защищенное от открытого пренебрежения им».
   Целый ряд эстрадных юмористов стали влиятельными реальными политиками.
   Осмеяние символов государственности было тотальным, в публикациях «Огонька», «Столицы», «Московского комсомольца» тех лет сквозила радость по поводу любой аварии, любого инцидента.
   На это было направлено, например, устройство концерта поп-музыки на Красной площади именно 22 июня 1992 года Красная площадь – один из больших и сложных символов, олицетворяющих связь поколений. Это прекрасно знали идеологи, потому и устроили тут концерт. И чтобы даже у тугодума не было сомнений в том, что организуется святотатство, диктор телевидения объявил тогда: «Будем танцевать на самом престижном кладбище страны».
   Известно, что важнейшим для нашего национального самосознания был обобщенный символ Великой Отечественной войны. Разрушение этого символа в течение целого десятилетия было почти официальной государственной программой. Возник поток литературы и передач, релятивизирующих предательство, снимающих его абсолютный отрицательный смысл. Сложился популярный жанр предательской литературы. Это не только книги Резуна, но и масса «научных» книг. Известные и хорошо документированные события войны излагались российскими «историками» на основании немецких архивов и мемуаров, причем печатались даже фальшивки, давно разоблаченные в ФРГ. В целом это была большая и хорошо финансируемая программа вытеснения из нашей коллективной исторической памяти образа Отечественной войны. Когда мы утратим верный образ своей войны, связность народа снизится еще на один уровень.
   Масштаб этой угрозы виден из того факта, что интенсивность усилий по разрушению символического образа Великой Отечественной войны нисколько не снизилась после ухода Ельцина. Напротив, она в последние годы резко усилилась.
   М.А. Гареев пишет: «Начиная со времен перестройки и особенно в последние годы все перевернулось вверх дном. Большинство СМИ, литература, школьные и вузовские учебники и особенно телевидение почти полностью переключились на искажение важнейших событий и пересмотр итогов Второй мировой войны в целом… Настоящие историки или ветераны войны почти лишены возможности выступить в СМИ, сказать свое слово. Книги В. Суворова (Резуна) и других фальсификаторов издаются миллионными тиражами. Западные спонсоры и отечественные издательства этому способствуют…
   В учебнике по литературе для старших классов[36] из всех писателей, писавших о войне, рекомендованы только два: Иосиф Бродский (стихотворение «На смерть Жукова») и Георгий Владимов («Генерал и его армия»). В одной из детских энциклопедий выдающимися полководцами Второй мировой войны названы Монтгомери, Гудериан и Власов…
   Министерство образования и науки РФ лишь имитирует свою деятельность в области преподавания истории. Что будут знать выпускники средних школ, например, о том, «какие изменения произошли в Красной Армии в ходе войны» (об этом написаны сотни томов), если в качестве правильного ответа на этот вопрос ЕГЭ им предлагается такой: «были введены погоны, появились гвардейские части и заградительные отряды»?
[36].

Продолжение следует.

0

8

Продолжение.

Глава 6 СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ОБЩНОСТИ Часть 1

Субъекты общественных процессов – не индивиды, а общности, собранные и воспроизводимые на какой-то матрице. Состояние всей системы общностей, соединенных в общество, – один из главных факторов безопасности страны.
Современное индустриальное общество вошло в своем жизненном цикле в очередной этап кризиса (потому и заговорили о постиндустриальном обществе). Этот кризис переживается по-разному в разных культурах и цивилизациях, но никто от него не может закрыться.
Как и в отношении понятия народ, обыденное представление об обществе проникнуто эссенциализмом. Это значит, что мы думаем о нем как о вещи – массивной, подвижной, чувственно воспринимаемой и существующей всегда. В историческим материализме общество выглядело как движение масс, организованных в классы, ведущие между собой борьбу.
Социология, сложившаяся в рамках такого подхода, занималась изучением состава и численности социальных групп, стараясь определить их границы, споря о принадлежности отдельных групп и «прослоек» к тому или иному классу. Этот образ нам близок, поэтому и начали мы с утверждения, что «общности – субъекты общественных процессов». Это – простительное для начала упрощение.
Критики такого представления пишут: «Можно констатировать, что подавляющее большинство социологов отождествляют социальную группу с «субстанцией» – множеством людей, границы которого тем или иным способом конструирует научное сообщество» [79].
В стабильное время с этим можно мириться, а во время бурных изменений надо рассматривать общество как сложную систему, которая не возникает «сама собой». Ее надо конструировать и создавать, непрерывно воспроизводить и обновлять. Виднейший представитель западной социологии А. Турен писал:
«Идея общества возникала как идея «конструктивная», то есть способная установить порядок в сферах, где насилие, страсти или групповая замкнутость производят кризис или разрушение индивидов и общностей… Эта идея общества никогда не была очевидной или естественной. Она всегда была сконструированной, и ее следует признать как предельно разработанный и комплексный подход к формам поведения и социальной организации» [80].
Общество находится в процессе непрерывного развития, так что в динамическом взаимодействии переплетаются интеграция и дезинтеграция – как отдельных элементов, так и всей системы в целом. Общий кризис индустриального общества отмечен преобладанием процессов дезинтеграции. В 2002 г. А. Турен таким образом сформулировал вызов, перед которым оказалось обществоведение в ходе кризиса индустриализма последних десятилетий XX века:
«Мир становился все более капиталистическим, все большая часть населения втягивалась в рыночную экономику, где главная забота – отказ от любого регулирования или экономического, политического и социального контроля экономической деятельности. Это привело к дезинтеграции всех форм социальной организации, особенно в случае городов. Распространился индивидуализм. Дело идет к исчезновению социальных норм, заменой которых выступают экономические механизмы и стремление к прибыли.
В завершение можно утверждать, что главной проблемой социологического анализа становится изучение исчезновения социальных акторов, потерявших под собой почву или из-за волюнтаризма государств, партий или армий, или из-за экономической политики, пронизывающей все сферы социальной жизни, даже те, что кажутся далекими от экономики и логики рынка. В последние десятилетия в Европе и других частях света самой влиятельной идеей была смерть субъекта. Это можно считать эквивалентом того, что принято называть критической социологией» [80].
Вывод, трагический для современной цивилизации: смерть субъекта. Исчезновение социальных акторов, то есть, коллективных субъектов общественных процессов! Это совершенно новое состояние социального бытия, мы к этому не готовы ни интеллектуально, ни духовно, а осваивать эту новую реальность надо срочно. Но, судя по множеству признаков, глубина и разрушительность этого кризиса «в Европе и других частях света» не идет в сравнение с тем, что переживает Россия.

Кризис российского общества, перешедший в 1991 г. в острую стадию, потряс всю эту систему, все ее элементы и связи. Период относительной стабилизации после 2000 года сменился в 2008 г. новым обострением. Можно утверждать, что одна из главных причин продолжительности и глубины кризиса заключается в том, что в России произошла глубокая дезинтеграция общества. Этот процесс был запущен перестройкой и реформами 90-х годов, маховик его был раскручен в политических целях – как способ демонтажа советского общества. Но остановить этот маховик после 2000 года не удалось (если такая задача вообще была осознана и поставлена). Сейчас диагноз состояния системы общностей (социокультурных групп) стал актуальной и срочной задачей. В 1999 г. исследователи, изучавшие эту сторону реформы, писали:
« Социальная дезинтеграция понимается как процесс и состояние распада общественного целого на части, разъединение элементов, некогда бывших объединенными, т. е. процесс, противоположный социальной интеграции. Наиболее частые формы дезинтеграции – распад или исчезновение общих социальных ценностей, общей социальной организации, институтов, норм и чувства общих интересов. Полная социальная дезинтеграция разрушает систему, но не обязательно ее составные части… Это также синоним для состояния, когда группа теряет контроль над своими частями. Этим понятием часто обозначается и отступление от норм организации и эффективности, т. е. принятого институционального поведения то ли со стороны индивида, то ли со стороны социальных групп и акторов, стремящихся к переменам. Тогда понятие социальной дезинтеграции но содержанию становится весьма близким к понятию «аномия». Социальная дезинтеграция способствует развитию социальных конфликтов» [81].
А. Тойнби писал, что «больное общество» (в состоянии дезинтеграции) ведет войну «против самого себя». Образуются социальные трещины – и «вертикальные» (например, между региональными общностями), и «горизонтальные» (внутри общностей, классов и социальных групп). Это и происходит в России. В большой обзорной работе сказано:
«В настоящее время в российском социальном пространстве преобладают интенсивные дезинтеграционные процессы, размытость идентичностей и социальных статусов, что способствует аномии в обществе. Трансформационные процессы изменили прежнюю конфигурацию социально-классовой структуры общества, количественное соотношение рабочих, служащих, интеллигенции, крестьян, а также их роль. Судьба прежних высших слоев (политическая и экономическая элита) сложилась по-разному: кто-то сохранил свои позиции, используя имеющиеся привилегии, кто-то утратил. Хуже всех пришлось представителям прежних средних слоев, которые были весьма многочисленны, хотя и гетерогенны: профессионалы с высшим образованием, руководители среднего звена, служащие, высококвалифицированные рабочие. Большая их часть обеднела и стремительно падает вниз, незначительная доля богатеет и уверенно движется к вершине социальной пирамиды…
Коренным образом изменились принципы социальной стратификации общества, оно стало структурироваться по новым для России основаниям… Исследования подтверждают, что существует тесная связь между расцветом высшего слоя, «новых русских» с их социокультурной маргинальностью, и репродукцией социальной нищеты, криминала, слабости правового государства» [81].
С каким багажом и инструментарием мы подходим к изучению структуры нашего кризисного общества, его дезинтеграции и образования новых общностей? Влияние механицизма вело к преобладанию статичных представлений, общественные процессы казались медленными и равновесными. Сейчас мы видим вокруг нелинейное развитие событий, пороговые явления и кооперативные эффекты. Маргинальные группы, которые раньше таились в порах общества, вдруг выходят на первый план и вершат судьбами класса, который совсем недавно осознавал себя гегемоном.
В условиях глубокого кризиса, когда система расколов, трещин и линий конфликта является многомерной, классификация общностей не может быть основана только на экономических индикаторах (собственность, доход, обладание товарами длительного пользования и т. д.). Надо говорить именно о социокультурных общностях.
Картина социальной стратификации российского общества, конечно, необходима – как первое, грубое приближение, но она недостаточна, чтобы «понять себя». В главном она сходится к описанию неравенства в распределительных отношениях.
Разделение на богатых, средний класс и бедных можно уточнять, разделяя эти страты на более тонкие слои (например, на 10 групп по уровню доходов), но проблема дезинтеграции общества по культурным и, в частности, по ценностным основаниям не решается.
П. Сорокин, говоря об интеграции, исходил именно из наличия общих ценностей, считая, что «движущей силой социального единства людей и социальных конфликтов являются факторы духовной жизни общества – моральное единство людей или разложение общей системы ценностей». Но нынешние социальные страты в России вовсе не интегрированы общими ценностями. Напротив, по ряду ценностей группы складываются по вертикальной оси, пронизывая все страты и соединяя их в «больное общество». Например, отмечено, что «тревожность и неуверенность в завтрашнем дне присущи представителям всех слоев и групп населения, хотя, конечно, у бедных и пожилых людей эти чувства проявляются чаще и острее». И таких «вертикальных связок» много и они едва ли не сильнее, чем горизонтальные связи в социальных стратах. Можно сказать, что происходит вертикальное членение общества, а не слоистое.
Так под каким углом зрения мы должны «визуализировать» карту социокультурных общностей России, чтобы она служила полезным инструментом для изучения нашего кризиса? Вот минимальные требования: общность как субъект процессов кризисного общества должна быть выделена с помощью как экономических, так и культурных индикаторов и критериев.
Социолог культуры Л.Г. Ионин пишет:
«Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом…
Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, то есть на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации.
Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип – фигура, характерная и для России настоящего времени» [82].
Российское общество переживает процесс дезинтеграции – происходит разрыв связей между общностями и в то же время разрыв связей между членами каждой общностями. То есть, идет разрыхление и сокращение в размерах (деградация) самих общностей. Но эти процессы не достигли той глубины, при которой деградация стала необратимой. Более того, сопротивление такому омертвлению сильнее, чем это казалось в 90-е годы. С другой стороны, идут и процессы интеграции общества – по-новому в новых условиях, иногда в виде «сетей взаимопомощи», нередко в болезненных формах (например, в теневой или даже криминальной экономике, в молодежных сообществах типа фанатов или гопников)
Конечно, динамическое равновесие неустойчиво и может быть резко нарушено, да и деградация, скорее всего, преобладает и ускоряется по мере исчерпания тающего запаса советских ресурсов. Но об этом поговорим позже, а сначала надо разобраться с проблемой в воображаемой стабильной ситуации.
Подобные группы, «представляющие» общность ( актив ), в разных сферах формируются по-разному. Но именно эти группы видны обществу, и их образ – язык, поведение, ценности и интересы, образ действий – приписывается стоящим за их спиной общностям. Если такая группа не образуется, то общность не видна, а значит, ее как социального явления не существует, ибо не имеет канонического образа «самой себя» и не может обрести самосознания. Она остается, перефразируя Маркса, «общностью в себе».
В последние десятилетия эти представления о формировании социальных (точнее, социокультурных) групп были развиты ведущими социологами, в частности, П. Бурдье. Общепринятым мнением эти представления воспринимаются болезненно. Мы привыкли «видеть» социальные общности как объективную реальность, хотя это – продукт нашего мыслительного конструирования образа реальности, а иногда и сложной теоретической работы.
Для «сборки» общности необходима конструктивная деятельность особой группы, которая выстраивает матрицу будущей общности (поначалу «общности в себе»). П. Бурдье говорит:
«Я не устаю напоминать, приводя знаменитое название работы Шопенгауэра, что социальный мир есть также представление и воля… Когда речь идет о социальном мире, то говорить авторитетно значит делать: если, например, я авторитетно заявляю, что социальные классы существуют, я в значительной степени способствую тому, чтобы они существовали [83].
Основательный обзор этих представлений (в основном по трудам Бурдье) опубликовали Ю.Л. Качанов и H.A. Шматко [79]. Они пишут:
«Группу, мобилизованную вокруг общего интереса и обладающую единством действия, нужно производить, создавать путем постоянной целенаправленной работы – социально-культурной и в то же время политической – как через конструирование представлений (в широком интервале от номинаций и практических таксономий до идеологем, мифов и «научных» теорий) о группе, так и через репрезентирующие ее институции (от «групп давления», возникающих ad hoc, до ассоциаций, обществ и партий)» (см. [79]).

Рассмотрим процесс дезинтеграции общества, идя «сверху вниз».
Мы говорили ранее, что самым первым объектом демонтажа стал народ ( нация ). Выполнение политической задачи «разборки» советского народа привело к повреждению или разрушению многих связей, соединявших граждан в народ.
Разделение народа становится привычным фактом – разведенные реформой части общества уже осознали наличие между ними пропасти. В результате дезинтеграции народа сразу же началась деградация внутренних связей каждой отдельной общности (профессиональной, культурной, возрастной). Совокупность социальных общностей, как структурных элементов российского общества, потеряла «внешний скелет», которым для нее служил народ (нация). При демонтаже народа была утрачена скрепляющая его система связей «горизонтального товарищества», которые пронизывали все общности – и как часть их «внутреннего скелета», и как каналы их связей с другими общностями.
Прежде всего, демонтажу были подвергнуты профессиональные общности, игравшие ключевую роль в поддержании политического порядка. Для советского строя таковыми были, например, промышленные рабочие (« рабочий класс ») , интеллигенция, офицерство.
После 1991 года сразу были ослаблены и во многих случаях ликвидированы многие механизмы, сплачивающие людей в общности, сверху донизу. Например, были упразднены даже такие простые исторически укорененные социальные формы сплочения общностей, как общее собрание трудового коллектива (аналог сельского схода в городской среде). Были повреждены или ликвидированы инструменты, необходимые для поддержания системной памяти общностей – необходимого средства для их сплочения. Политическим инструментом разрушения самосознания и самоуважения профессиональных общностей стало резкое обеднение населения, которое вызвало культурный шок и привело к сужению сознания людей. Работники уважаемых профессий выходили на демонстрации с лозунгами «Хотим есть». Директор Центра социологических исследований Российской академии государственной службы В.Э. Бойков писал в 1995 году:
«В настоящее время жизненные трудности, обрушившиеся на основную массу населения и придушившие людей, вызывают в российском обществе социальную депрессию, разъединяют граждан и тем самым в какой-то мере предупреждают взрыв социального недовольства» [84].
В работе этого социолога есть даже целый раздел под заголовком «Пауперизация как причина социальной терпимости». Так политический режим с помощью пауперизации приобрел «социальную терпимость» граждан колоссальной ценой распада общества. Под флагом «демократизации» были устранены системы социальных норм и санкций за их нарушение – правовых, материальных и моральных.
Самосознание социокультурных общностей разрушалось и «культурными» средствами – в ходе кампании СМИ, которую вполне можно назвать операцией информационно-психологической войны. O.A. Кармадонов в большой работе (2010 г.) так пишет о «направленности дискурсивно-символической трансформации основных социально-профессиональных групп в годы перестройки и постсоветской трансформации»:
«Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе «реформирования» отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи. Родная армия, «на самом деле» – сборище пьяниц, садистов и ворья, наши врачи, по меньшей мере, непрофессионалы, а по большей – просто вредители и убийцы, учителя – ретрограды и садисты, рабочие – пьяницы и лентяи, крестьяне – лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии – парадигмы социального уродства, которая, якобы, адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий – от эскапизма до группового пафоса.
Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов» [85].
Рассмотрим подробнее, как происходил процесс демонтажа общности промышленных рабочих. Утрата профессиональной общности рабочих как угроза деиндустриализации России с ее выпадением из числа индустриально развитых стран – особая проблема. Процессы дезинтеграции других общностей (крестьян, интеллигенции, офицерства и др.), в принципе, протекают сходным образом.
В советском обществоведении образ этой общности рабочих формировался в понятиях классового подхода марксизма, с небольшими добавлениями стратификационного подхода. Рабочий класс представлялся как носитель некоторых присущих ему качеств (пролетарской солидарности, пролетарского интернационализма, ненависти к эксплуатации и несправедливости и т. д.).
В советской государственной системе «группа уполномоченных представителей» рабочего класса каждодневно и успешно давала представление «социальной реальности», в которой рабочие выглядели оплотом советского строя – сплоченной общностью с высоким классовым самосознанием. В действительности, и советские историки, и западные советологи, и неомарксисты уже накопили достаточно материала, чтобы увидеть под классовой риторикой революции совсем другое явление, нежели планировал Маркс, и совсем иные социальные акторы. Рабочий класс России был еще проникнут общинным крестьянским мироощущением, которое и определяло его мировоззрение и образ действий в политической практике. H.A. Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма» писал:
«Марксизм разложил понятие народа как целостного организма, разложил на классы с противоположными интересами.
Но в мифе о пролетариате по-новому восстановился миф о русском народе. Произошло как бы отождествление русского народа с пролетариатом, русского мессианизма с пролетарским мессианизмом. Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия. В ней народ-крестьянство соединился с народом-пролетариатом вопреки всему тому, что говорил Маркс, который считал крестьянство мелкобуржуазным, реакционным классом» [86].
В советский период этот «рабоче-крестьянский народ» совсем утратил навыки классового мышления и практики (в понимании марксизма) и оказался совершенно не готов к обороне против политических технологий постмодерна. За послевоенное время эти технологии сделали огромный скачок, найдя подходы к разборке и сборке общностей разных типов. Советские рабочие с их «классовым сознанием» оказались беспомощны перед идеологической машиной перестройки. Они и стали бульдозером перестройки, который крушил советский строй. На тех, кто сидел за рычагами, здесь отвлекаться не будем. Б.И. Максимов, изучающий социологию рабочего движения во время перестройки и реформы, дает такую периодизацию этапов [87]:
– Первый: активное участие рабочих в действиях по «улучшению» советского строя под знаменем социализма и с риторикой идеологии рабочего класса.
– Второй: переход от «улучшения социализма» к критике советских порядков без отказа от «социализма» в целом, хотя рабочих и использовали в качестве разрушителей системы.
– Третий: рабочие поддержали «переход к рынку», но «молча». Они выступили в роли соисполнителей преобразований «сверху». Они следовали «иллюзиям народного капитализма», за прежнюю систему не держались, новая не пугала ввиду незнания и непонимания того, что происходило.
– Четвертый: кардинальный переход к протесту против новых порядков. Недовольство ими стало всеобщим, его усилило возмущение «большим обманом». Это восприятие не вело к практике, рабочие находились под гипнозом неотвратимости (необратимости) реформ, «входили в положение» руководства, лишения воспринимались как неизбежные, почти как стихийные бедствия.
– Пятый: рабочие оказались в положении наемных работников капиталистического производства, избавившись от иллюзий соучастия в собственности (и акций). Прогнозируются протесты местного значения, возможно, разрушительные, но не революционные, ввиду отсутствия классового сознания.
Из всего этого видно, что ни на одном повороте хода событий в нашем кризисе рабочие не выступили как исторический субъект, как общность, сплоченная развитой информационной и организационной системами. Как только они лишились уполномоченной представлять их и руководить ими группы (в КПСС, профсоюзах, министерствах и СМИ), обрушились те связи, которые соединяли их в общность, дееспособную и даже могучую в советских условиях. Они вновь стали группой-в-себе – рабочие в России есть, а общность демонтирована.
Первый удар, нанесенный всей общности советских рабочих с целью ее демонтажа, состоял в ее дискредитации. Приведем большую выдержку из работы O.A. Кармадонова:
«В периоды глубоких социальных трансформаций реестры престижных и не престижных групп могут подвергаться своего рода конверсии. Группы, престижные в «спокойные» времена, могут утратить таковое качество в ходе изменений, а группы, пребывавшие в социальной тени, выходят в центр авансцены, и возврата к былому не предвидится.
Собственно, это и есть трансформация социальной стратификации в дискурсивно-символическом аспекте. Понятие «социальной тени» использовано здесь не случайно. Поощрения в данном типе стратификации включают, прежде всего, объем общественного внимания к группе и его оценочный характер. Общественное внимание можно измерить только одним способом – квантифицировать присутствие данной группы в дискурсе масс-медиа в тот или иной период жизни социума. Полное или частичное отсутствие группы в дискурсе означает присутствие ее в социальной тени. Постоянное присутствие в дискурсе означает, что на эту группу направлено общественное внимание…

Драматичны трансформации с группой рабочих – в референтной точке 1984 года они занимают максимальные показатели по обоим количественным критериям. Частота упоминания – 26 % и объем внимания – 35 % относительно обследованных групп. Символические триады референтного года подчеркивают важную роль советских рабочих. Когнитивные символы (К-символы) – « коллектив », « молодежь » – говорят о сплоченности и привлекательности рабочих профессий в молодежной среде. Аффективные символы (А-символы) – « активные », « квалифицированные », « добросовестные » – фиксируют высокий социальный статус и моральные качества советских рабочих. Деятельностные символы (Д-символы) – « трудятся », « учатся », « премируются » указывают на повседневность, на существующие поощрения и возможности роста…
В 1985 году резко снижаются частота упоминания и объем внимания к рабочим – до 3 и 2 % соответственно… Доминирующая символическая триада более умеренна, чем год назад, К-символ – « трудящиеся », А-символ – « трудолюбивые », Д-символ – « работают » …
В конце 1980-х – начале 1990-х годов, когда разворачивалось рабочее движение, частота упоминания и объем внимания по группе рабочих возросли – 16 и 7 % (1989,1990). В последующие годы показатели в «АиФ» никогда больше не превышали по этой группе 5 и 6 % (соответственно) – показатель 2008 года.
Был период почти полного забвения – с 1999 по 2006 год индексы по обоим параметрам не поднимались выше 0,3 %. Снижение внимания к рабочим объясняется отказом от пропаганды рабочего класса в качестве «гегемона», утратой к нему интереса, другими словами, экономической и символической депривацией данной общности.
Работают символы и символический капитал. Утратив его, рабочий класс как бы «перестал существовать», перешел из состояния организованного социального тела в статус дисперсной и дискретной общности, вновь превратившись в «класс в себе» – эксплуатируемую группу людей, продающих свою мускульную силу, озабоченных выживанием, практически не покидающих область социальной тени, то есть, лишенных санкционированного поощрения в виде общественного внимания» [85].
Выведение в тень промышленных рабочих произошло не только в СМИ и массовом сознании, но и в общественной науке. При первом приближении обществоведения к структуре социальной системы логично делать объектом анализа наиболее массивные и социально значимые общности. Так, в индустриальном обществе объектом постоянного внимания обществоведения является рабочий класс. Обществоведение, «не видящее» этого класса и происходящих в нем (и «вокруг него») процессов становится инструментом не познания, а трансформации общества.
Именно такая деформация произошла в постсоветском обществоведении – рабочий класс России был практически исключен из числа изучаемых объектов. Между тем, в этой самой большой общности экономически активного населения России происходили драматические изменения. В 90-е годы страна переживала деиндустриализацию, а рабочий класс, соответственно, деклассирование. Эти социальные явления, которых не переживала ни одна индустриальная страна в истории – колоссальный эксперимент, который мог дать общественным наукам большой объем знания, недоступного в стабильные периоды жизни общества. Это фундаментальное изменение социальной системы, в общем, не стало предметом исследований в обществоведении, а научное знание об этих изменениях и в малой степени не было доведено до общества.
Красноречивы изменения в тематической структуре социологии. Предпочтительными объектами социологии стали предприниматели, элита, преступники и наркоманы. С 1990 года сама проблематика классовой структуры была свернута в социологии. Социологи практически прекратили изучать структуру общества через призму социальной однородности и неоднородности, употребление этих терминов сократилось в 18 раз – как раз в тот момент, когда началось быстрое социальное расслоение общества. В социологической литературе стало редко появляться понятие « социальные последствия », эта тема стала почти табу [88]. Б.И. Максимов пишет:
«Если взять российскую социологию в целом, не много сегодня можно насчитать научных центров, кафедр, отдельных ученых, занимающихся проблемами рабочих, рабочего движения, которое совсем недавно, даже по шкале времени российской социологии, считалось ведущей силой общественного развития и для разработки проблем которого существовал академический институт в Москве (ИМРД). Почти в подобном положении оказалась вся социально-трудовая сфера… которая также как будто бы «испарилась». Она оказалась на периферии внимания сегодняшней раскрепощенной социологии. Неужели эта сфера стала совершенно беспроблемной? Или может быть общественное производство до такой степени потеряло свое значение, что его можно не только не изучать (в т. ч. социологам), но и вообще не иметь (развалить, распродать, забросить)?..
Дело, видимо, не в исчезновении объекта исследования, его проблемности, а в некоторой конъюнктурности социологии. Было модно – все изучали труд, социалистическое соревнование и движение к коммунистическому труду, советский образ жизни и т. п. Изменилась мода – анализируем предпринимательство, элиту, преступность, наркоманию, смертность, беспризорных детей и т. п.» [89].
Второй удар нанесла приватизация промышленных предприятий. В короткий срок контингент промышленных рабочих России лишился статуса и сократился вдвое. Что произошло с 12 миллионами рабочих, покинувших предприятия? Что произошло с социальным укладом предприятий в ходе такого изменения? Как изменился социальный престиж рабочих профессий в массовом сознании и в среде молодежи? Что произошло с системой профессионального обучения в промышленности? По всему кругу этих вопросов имелись лишь отрывочные и «фольклорные» сведения. Сегодня ни общество, ни государство не имеют ясного представления о том, какие угрозы представляет для страны утрата этой профессиональной общности, соединенной определенным типом знания и мышления, социального самосознания, мотивации и трудовой этики [41] .
Резко сократился приток молодежи на промышленные предприятия, началось быстрое старение персонала. Ухудшение демографических и квалификационных характеристик рабочего класса России – один из важнейших результатов реформы, который будет иметь долгосрочные последствия. М.К. Горшков пишет:
«Ситуация с человеческим капиталом работников, занятых в российской экономике, характеризуемая тем, что большая их часть находится в положении либо частичной деквалификации, либо общей деградации, может рассматриваться как крайне опасная с точки зрения перспектив модернизации России. Тревожными тенденциями выступают также постепенная люмпенизация рабочих низкой квалификации, массовый уход молодежи в торговлю при игнорировании индустриального сектора, равно как и практическое отсутствие у большинства молодых людей шансов (куда бы они ни шли работать) на изменение их жизни и профессиональных траекторий» [90].
Сужается воспроизводство квалифицированных рабочих. Выпуск учреждений начального профессионального образования сократился с 1378 тыс. в 1985 году до 508 тыс. в 2009 году. При этом выпуск рабочих для техноемких отраслей производства все больше уступает место профессиям в сфере торговли и услуг. В 1995 году еще было выпущено 10,5 тыс. квалифицированных рабочих для химической промышленности, а в 2009 году только 0,3 тыс. 300 человек! Вот оценка социолога: «В итоге мы разрушили рабочий потенциал… Так, например, для формирования фрезеровщика, способного обрабатывать сложные поверхности турбинных лопаток, требуется, кроме времени на обучение, 7–8 лет практической работы. А фрезеровщики эти на заводе турбинных лопаток в Петербурге были почти полностью «разогнаны» еще в начале 1990-х годов» [89].
Эта тенденция набрала инерцию, и переломить ее будет трудно. Дискредитирована сама профессия промышленного рабочего – вот удар по основному производству России. Опрос школьников уже в сентябре 1993 года показал, что выпускники 11-го класса, дети рабочих (по отцу), не были ориентированы на социальный статус рабочего. Стать рабочим входило в жизненные планы только 1,7 % выпускников. Большинство (51,9 %) собирались стать специалистом с высшим образованием.
Реформа разрушила прежний образ жизни рабочих, а значит, и их культуру и образ мышления. Б.И. Максимов дает краткое описание этого процесса:
«С наступлением кардинальных реформ положение рабочих ухудшалось, притом практически по всем параметрам, относительно прежнего состояния и в сравнении с другими социально-профессиональными группами работников.
Занятость рабочих – первая, пожалуй, наибольшая проблема… Число безработных доходило до 15 %; нагрузка на 1 вакансию – до 27 человек; неполная занятость в промышленности была в 2–2,5 раза выше среднего уровня; число рабочих, прошедших состояние полностью или частично незанятого с 1992 по 1998 год, составило 30–40 млн. человек, что сопоставимо с общей численностью данной группы [42] .
Крушение полной занятости сопровождалось материальными, морально-психологическими лишениями, нарушением трудовых прав: длительным поиском нового места работы, непостановкой на учет в центрах занятости, неполучением пособия по безработице и других услуг, «недостатком средств для жизни», в т. ч. «для обеспечения семьи, детей», «моральным унижением», по некоторым данным – даже разрушительными действиями на личность… Безработные чаще других становились преступниками, алкоголиками (например, в 1998 году среди совершивших правонарушения доля лиц без постоянного дохода составляла 55,6 %). Часть безработных выпадала в категорию хронически, постоянно незанятых, перебивающихся случайными заработками… Безработица коснулась и тех, кто не терял работы. Из них до 70 % испытывали неуверенность в своем положении, страх потерять работу, вынуждены были мириться с ухудшением условий труда, работой не по специальности и др. Закономерный результат – деградация корпуса рабочих кадров и их последующий дефицит.

В оплате труда положение рабочих также было неблагоприятным… Установленный МРОТ составлял смехотворную, можно сказать издевательскую величину, например, в Петербурге в 1999 году составлял 0,07 прожиточного минимума (ПМ). Притом и ПМ (прожиточный минимум) являлся уровнем фактически физического выживания одного человека, без учета семьи, иждивенцев, применимым в течение критического (ограниченного) времени… Среднедушевой доход в течение длительного времени не превышал даже прожиточный минимум, составлял незначительную часть потребительской корзины и субъективной нормы…
Условия труда. По данным официальной статистики, при сохранении прежнего уровня вредности, тяжести труда, выросло число пострадавших от несчастных случаев со смертельным исходом… Режимы труда рабочего и времени для отдыха нарушались в течение всего рассматриваемого периода… Распространение получила вторичная занятость (по различным данным, имели дополнительную работу от 20 до 50 % рабочих)… По данным ВЦИОМа, заработок квалифицированных рабочих на дополнительной работе в 2006 году составлял более 40 %… Незыблемое право на ежегодный отпуск 1/4 опрошенных нами рабочих (на частных предприятиях – более 60 %) не использует или использует частично, иногда – без оплаты. В случае заболевания берут больничные листки 53 %, получают пособие по беременности, родам 77 % женщин… Государственный контроль за соблюдением социально-трудовых прав практически сошел на нет.
Произошло практически полное отчуждение рабочих от участия в управлении на уровне предприятий, выключение из общественно-политической жизни в масштабах общества… Российские работодатели демонстрировали буквально иррациональную нетерпимость к участию рабочих в управлении. В ответ, вместо сопротивления ограничениям, рабочие стали практиковать «избавление от акций»… По данным нашего опроса, почти половина рабочих прошла через моральные унижения в различных формах.
Таким образом, реформенные преобразования оказали глубокое и разностороннее, как правило, отрицательное воздействие на положение рабочих. П. Штомпка изменения в их положении, социальном статусе охарактеризовал как социальную травму. Происходит «разрушение статуса социальной группы»«[91].
Помимо безработицы, которая сразу обрывает множество связей человека с профессиональной общностью, важным фактором ослабления этих связей стала перегрузка. Для общения, в том числе с товарищами по профессии, требуются время и силы. Измотанный на работе человек имеет меньше ресурсов для коммуникаций. У промышленных рабочих в 2008 году фактическая продолжительность рабочего времени составила в среднем 184 часа в месяц – вопреки установленной КЗоТ допустимой норме рабочего времени 168 часов в месяц. Вот вывод из материалов Российского мониторинга экономического положения и здоровья населения (массив данных 2000 года, опрошено 9009 человек):
«Анализ материалов исследования показывает, что в настоящее время наблюдается тенденция роста трудовой нагрузки на основной работе. Увеличение продолжительности рабочего времени носит, с одной стороны, добровольный характер, продиктованный стремлением работника за сверхурочные часы получить прибавку к основной оплате; с другой – является вынужденным, поскольку на многих предприятиях, фирмах (особенно находящихся в частном владении) удлиненный рабочий день/неделя, несоблюдение выходных дней и отпусков становится по существу нормой, обязательным требованием, за несоблюдение которого работнику грозит увольнение» [92].
Крайняя степень маргинализации рабочих, длительное время не имеющих работы или измотанных жизнью – втягивание его в «социальное дно» или в преступную деятельность и осуждение к лишению свободы. Н.М. Римашевская пишет (2004):
«Угроза обнищания нависла над определенными социально-профессиональными слоями населения. «Социальное дно» поглощает крестьян, низкоквалифицированных рабочих, инженерно-технических работников, учителей, творческую интеллигенцию, ученых. В обществе действует эффективный механизм «всасывания» людей на «дно», главными составляющими которого являются методы проведения нынешних экономических реформ, безудержная деятельность криминальных структур и неспособность государства защитить своих граждан.
Эксперты считают, что угроза обнищания – глобальная социальная опасность. По их мнению, она захватывает: крестьян (29 %), низкоквалифицированных рабочих (44 %); инженерно-технических работников (26 %), учителей (25 %), творческую интеллигенцию (22 %)… Для мироощущения [бедных] характерен пессимизм и отчаяние. Этим психоэмоциональным напряжением беднейших социально-профессиональных слоев определяется положение «придонья»: они еще в обществе, но с отчаянием видят, что им не удержаться в нем. Постоянно испытывают чувство тревоги 83 % неимущих россиян и 80 % бедных.
«Придонье» – это зона доминирования социальной депрессии, область социальных катастроф, в которых люди окончательно ломаются и выбрасываются из общества» [74].
Личной катастрофой становится бездомность, чаще всего после возвращения из мест заключения или из-за распада семьи:
«Основная масса бездомных – лица 35–54 лет… По социальному положению большинство бездомных – рабочие. Но каждый следующий год дает заметное приращение бывших служащих. Более половины из них имеют среднее образование, до 22 % – среднее специальное, около 9 % – высшее» [93].
В целом, первый этап реформ (90-е годы) погрузил унаследованную от советского порядка общность рабочих в состояние социального бедствия, которое в кооперативном взаимодействии с информационно-психологическими ударами оказало разрушительный эффект на связность этой общности [43] .
Процессы, запущенные в 90-е годы, обладают большой инерцией, и улучшение экономической ситуации после 2000 года само по себе их не останавливает – пережившим социальную травму людям требуется программа реабилитации. «Ремонт» структуры общества и конкретных общностей требует средств и времени, но такая задача еще и не ставилась.
Такое состояние общества стабилизировалось. Общие выводы подтверждены социологами и в 2009 году:
«В настоящее время формы социального неравенства структурализованы, фактически закреплены институционально, ибо касаются распределения власти, собственности, дохода, других общественных отношений…
Самыми весомыми индикаторами бедности, по мнению опрошенных, являются: «политика властей, направленная на обогащение одних и разорение других», и непосредственно связанная с этим – «невозможность получить хорошее образование и хорошую работу». По каждой альтернативе доля отметивших эту позицию колеблется от 52 до 68 %. Причем, рабочие и непрофессионалы делают больший акцент на «невозможность получить хорошее образование», а специалисты – «получить хорошую работу»[47].
Ослабление и распад общностей происходят и при деформации системы ценностей и социальных норм. Как этот процесс протекает в общности промышленных рабочих? Вплоть до начала 90-х годов они сохраняли внушенную советской идеологией уверенность в том, что они – класс-гегемон, отвечающий за судьбу страны. Приватизация и деиндустриализация вырвали с мясом этот элемент самосознания из мировоззренческой матрицы, на которой была собрана общность рабочих. Эта культурная травма обладает большой инерцией, да и никаких попыток ее лечения ни государство, ни общество не предпринимают.
С начала реформ быстро снижалось место труда в системе жизненных ценностей рабочих, как и удовлетворенность трудом. Вот выводы исследования нескольких предприятий разных форм собственности в 1994 году:
«За последние три года произошло существенное снижение значимости труда в системе жизненных ценностей. На обследованных предприятиях, вне зависимости от их типа, труд занял второе место после таких ценностей как семья и ее материальное благополучие и здоровье. 71,4 % опрошенных рабочих на арендном предприятии и 66,4 % на акционерном не включили труд в систему своих жизненных ценностей.
Индекс удовлетворенности непосредственно трудом колеблется в пределах от 2,81 (у рабочих арендного предприятия) до 3,11 (у рабочих государственного предприятия)… Индекс удовлетворенности трудом рабочих промышленности Российской Федерации в 1978 г., по данным обследования ЦСУ, составлял 4,09» [95].
Если рабочие не включают труд в систему своих жизненных ценностей, он превращается для них в каторгу, при этом распадаются нормативные «производственные отношения», которые необходимы для поддержания технологической дисциплины. Никакая невидимая рука рынка не может заменить ценности труда как профессии. Реформа, сумев устранить это восприятие, лишила рабочих тех этических ценностей, которые собирали их в профессиональную общность. Эта культурная деформация едва ли не важнее социальной.
После 2000 года эта трансформация социальной структуры выражается в атомизации общностей, сдвигу от солидарности к индивидуализму как первой реакции приспособления в новых условиях:
«С одной стороны, сформировалось поколение людей, которое уже ничего не ждет от властей и готово действовать, что называется, на свой страх и риск. С другой стороны, происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится. Это, безусловно, находит свое отражение и в политической жизни страны, в идеологическом и политическом структурировании современного российского общества» (курсив автора) [96].
Мы говорили о воздействии реформы на связность всей общности промышленных рабочих, понимаемой в терминах современной социологии. Теперь подойдем с другого края: каково воздействие реформы на группу, представляющую рабочих. В социологии признана безусловная необходимость наличия этого актива для воспроизводства общности. Что произошло в 90-е годы с этими группами представителей?

Вот что говорится о составе этой группе и ее связи со всей общностью:
«Практически на каждом крупном советском предприятии существовал слой так называемых кадровых рабочих, которые составляли как бы рабочую элиту предприятия. Основные социально-производственные характеристики кадровых рабочих: большой производственный стаж, высокая квалификация и профессиональный опыт, стабильность пребывания в коллективе (отражаемая в непрерывности стажа). Из кадровых рабочих складывалось большинство партийных организаций промышленности. Они были наиболее социально-активным слоем рабочих. Само понятие кадровый рабочий как бы растворялось среди многих обозначений (передовики, новаторы, ударники и пр.) Соответственно они имели ряд привилегий и занимали высшую ступень в рабочей иерархии на предприятии…
Формальные привилегии – это те, что были закреплены в официальных, чаще всего внутризаводских документах. Типичным примером являются «Положения о кадровых рабочих»… К неформальным привилегиям можно отнести и негласные квоты: прием в партию, получение наград и выдвижение на общественные должности (в президиум), дающие преимущество рабочим, как «правящему классу». Через таких людей, которые являлись неотъемлемой частью каждого предприятия, рабочие имели возможность какого-то давления на администрацию, возможность «качать права». Этот канал влияния и эта прослойка рабочих исчезли вместе с парткомами и старой системой привилегий…
Потеря идеологической поддержки, переход к коммерческим заказам, развал старой системы неформальных отношений воспринимаются многими работниками оборонных предприятий как утрата своего особого положения, своего статуса… Личное мастерство рабочего, к которому персонально, в случае острой необходимости, могли обращаться руководители разного уровня, вплоть до генерального директора, перестало играть сколько-нибудь значимую роль. Значение группы кадровых рабочих падает… Зависимость от коммерческих заказов, отсутствие стабильности в работе не дают им внутреннего удовлетворения и не позволяют им уважать себя за свой труд… Наиболее работоспособные кадровые рабочие еще с 1989 года уходили в кооперативы и другие структуры, альтернативные государственным, где их заработная плата в три и более раза превышала зарплату рабочих тех же специальностей на госпредприятиях… Результатом стало то, что слой кадровых рабочих на предприятиях становился тоньше» [97] [44] .
Таким образом, основные пучки связей, собиравших небольшие локальные группы работников промышленных предприятий в организованную профессиональную общность « рабочего класса России », были за двадцать лет разрыхлены, разорваны и перепутаны так, что можно говорить о глубокой дезинтеграции этой общности. Если учесть, что рабочие лишились и представлявшей всю эту общность активной группы, а политическая система с помощью СМИ вывела рабочих в глубокую «социальную тень», то можно сказать, что в настоящее время «рабочий класс» существует лишь латентно, не представляя из себя социальную и политическую силу.
Разумеется, очень многие из соединявших ранее рабочих связей сохранились, они непрерывно воспроизводятся под воздействием и объективных условий труда и быта, под воздействием памяти, разума и культуры. Примером может служить сохраненный в трудных условиях коллективизм – даже на фоне атомизации и сдвига к индивидуализму.
Промышленные рабочие России снова станут профессиональной и политически дееспособной общностью, когда смогут выстроить, с помощью союзных социокультурных сил, свою новую мировоззренческую матрицу, информационные связи, язык и культурный стиль. Этот процесс только начинается, но его динамику прогнозировать трудно, она может резко ускориться.
Возрождение рабочего класса как сплоченной общности – срочная общенациональная задача, вопрос судьбы России. В ее решении должна принять участие вся патриотическая интеллигенция. Более того, общий кризис индустриализма делает нашу национальную задачу частью общемировой проблемы.

Продолжение следует.

0

9

Продолжение.

Глава 7 СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ОБЩНОСТИ Часть 2

Судьбу других больших общностей можно представить, следуя методологической цепочке, предложенной при обсуждении дезинтеграции рабочего класса. Описание этого процесса нужно потому, что «сборка» и воспроизводство новых общностей требует знания о внутренних связях, поломок и разрушений. В технике такое знание достигается анализом аварий или при экспериментах, в обществе – при изучении социальных катастроф как «незапланированных экспериментов». Состояние общества в 2008 году исследователи его структуры характеризуют так:
«Современную социальную структуру российского общества нельзя рассматривать как стабильное устойчивое явление. Появившиеся различные формы собственности привели к рождению новой социальной структуры с новыми формами социальной дифференциации. Основной характеристикой современного российского общества является его социальная поляризация, расслоение на большинство бедных и меньшинство богатых…
Формируется класс собственников, расширяются средние слои. Появился слой менеджеров, гастарбайтеров, маргиналов, бедных. Россия активно включается в процессы «глокализации», порождая различные «гибридные практики» и «кентавризмы»… Регионализация и анклавизация в настоящее время – существенная характеристика всей социально-экономической и политической жизни страны. Поэтому важнейшая задача – изучение отдельных слоев и групп со всей системой социальных конфликтов и противоречий в различных регионах страны, резко различающихся между собой по многим экономическим и социально-культурным показателям» [98].
Здесь кратко опишем дезинтеграцию за последние 25 лет трех больших общностей, деградация которых создает тяжелую опасность для России.
КРЕСТЬЯНСТВО
Второй по величине, после рабочего класса, общностью, унаследованной РФ от советского общества, было крестьянство. Оно считалось классом, хотя признаков « классовости » в нем было еще меньше, чем в «рабочем классе». Но это уже несущественно. Иногда уточнялось: колхозное крестьянство, то есть, общность, сформировавшаяся в конкретной социальной форме колхоза, возникшей в СССР 30-х годов. После войны за 30 лет было произведено постепенное укрупнение колхозов, и они из небольших кооперативов жителей одной деревни превратились в многопрофильные крупные предприятия с высокой концентрацией кадров специалистов и техники.
Строго говоря, в «крестьянство» включались и работники совхозов, которые по своим социальным и культурным признакам в 80-е годы уже мало отличались от колхозников. И те, и другие жили в сельской местности (в селах и деревнях) и трудились на крупных сельскохозяйственных предприятиях. В 1989 году в СССР действовало 23,5 тыс. государственных предприятий (совхозов) и 27,9 тыс. кооперативных предприятий (колхозов). В совхозах работало 11 млн. и в колхозах 11,8 млн. человек. Примерно половина этой общности жила и трудилась в РСФСР [45] .
Судьба этой общности после 1991 года, в принципе, схожа с судьбой рабочего класса, хотя во многих отношениях тяжелее. В 2008 году член Совета Федерации РФ С. Лисовский сказал: «Мы за 15 лет уничтожили работоспособное население на селе». Надо же вдуматься в эти слова! Уничтожили…
Начнем с удара, который был нанесен по общности крестьян «в дискурсивно-символическом аспекте». O.A. Кармадонов пишет:
«В худшей [чем рабочие] ситуации оказались крестьяне. В 1984 году группа занимала в медийном дискурсе «АиФ» 11 и 13 % по объему и частоте упоминания соответственно. После повышения обоих распределений до 16 и 14 % соответственно в 1989 году, что было связано с надеждами на развитие фермерских хозяйств и спорами о приватизации земли, показатели не поднимались выше 4 % (2001 г.), а в 2008 году составили менее 0,3 % по обоим критериям.
Доминирующая триада 1984 года – « труженики », « успешные », « работают », в 2003 году приобрела вид « селяне », « нищие », « деградируют », в последующие годы меняясь мало. Крестьяне, как и рабочие, вытеснены в социальную тень и характеризуются негативными символическими образами…
Учитывая доли общественного внимания, достающиеся сегодня тем или иным социально-профессиональным группам, можно выделить группы «абсолютной социальной тени» – это рабочие и крестьяне; группы «социальной полутени», включающие врачей, учителей, военных; группы «социального света», вобравшие в себя, прежде всего, чиновников и бизнесменов» [85].
При этом отметим важный, даже фундаментальный факт. Подавляющее большинство населения до сих пор именно в рабочих и крестьянах видит общности, которые могут вытащить Россию из кризиса. Здесь – принципиальный разрыв между представлениями населения и политической системы, мнение которой и выражают СМИ. Такое расхождение по стратегическому вопросу создает большие риски.
М.К. Горшков делает такой вывод из большого исследования (2010 года):
«И в самосознании населения, и в реальности в современной России имеются социальные группы, способные выступать субъектами модернизации, но весьма отличающиеся друг от друга. Принимая в расчет оценки массового сознания, можно сделать вывод, что основными силами, способными обеспечить прогрессивное развитие России, выступают рабочие и крестьяне (83 и 73 % опрошенных соответственно). И это позиция консенсусная для всех социально-профессиональных, возрастных и т. д. групп…
Если говорить о степени социальной близости и наличии конфликтных отношений между отдельными группами, то один социальный полюс российского общества образован сегодня рабочими и крестьянами, тогда как второй – предпринимателями и руководителями…
Можно констатировать, что «модернисты» на две трети – представители так называемого среднего класса, в то время как традиционалисты – это в основном «социальные низы», состоящие почти полностью из рабочих и пенсионеров. В то же время, как это ни парадоксально, именно последние в восприятии населения являются одновременно главной движущей силой прогрессивного развития нашей страны» [90].

Какие изменения претерпела общность крестьян в постсоветский период? Первый результат реформы – разрушение системы сельскохозяйственных предприятий, унаследованных от СССР. Начиная с 1992 года сельскохозяйственные предприятия России были демонтированы как системы – они утратили около половины производственных ресурсов, многие были разделены. Треть полностью лишилась своего потенциала как сельхозпредприятия. В сопоставимых ценах физический объем продукции сельского хозяйства предприятий РФ составил в 1999 году 37 % от уровня 1990 года.
Уже этот шаг кардинально изменил все элементы и связи общности как системы. Прежде всего, большинство ее членов потеряли свои рабочие места, прежние источники доходов и социальный статус. За годы реформы Россия утратила 7 миллионов организованных в колхозы и совхозы квалифицированных работников сельского хозяйства. Их осталось 1,9 млн. и еще 0,3 млн. фермеров [46] . И темп сокращения этой общности не снижается.
В 1988 году в сельском хозяйстве работало 2,21 млн. «механизаторов» – трактористов, машинистов, комбайнеров и водителей автомобилей (примерно поровну в колхозах и совхозах). 70 % из них работали по специальности более 5 лет, 37 % – были механизаторы I класса. То есть, около четверти работников были специалистами индустриального типа, еще около 15 % – доярки, операторы машинного доения. Создание и воспроизводство контингента квалифицированных организованных работников сельского хозяйства было особой функцией общества и государства. Кадры механизаторов сложились как большая профессиональная общность, особый культурный тип, со своей системой ценностей, шкалой престижа, даже мифологией, отраженной в искусстве (литературе, кино).
Работа в сельском хозяйстве стала привлекательной, отток людей из деревни замедлился и в 80-е годы почти прекратился. Росла зарплата работников, приближаясь к среднему уровню по всему народному хозяйству. Это освобождало сельских жителей от значительной части ручного труда на личном приусадебном участке. В 1990 году совокупный доход семьи колхозника в среднем складывался из таких источников: доход от колхоза – 58,6 %; зарплата членов семьи – 8,5 %; пенсии, стипендии, дотации и пр. – 7,3 %; доход от личного подсобного хозяйства – 21,5 %; другие источники – 4,1 %.
Происходила диверсификации занятости в деревне. Она наполнялась работниками промышленности, образования, культуры и здравоохранения, сферы транспорта, строительства, торговли и бытовых услуг. С начала 80-х годов половина работников, живущих в селе, была занята уже не сельским хозяйством. Это увеличивало социокультурное разнообразие жизнеустройства деревни, расширяло возможности социальной мобильности.
В 1992 году сельское население, культура и жизнеустройство которого за длительное время были приспособлены друг к другу и находились в системном взаимодействии, вдруг, без подготовки, оказалось брошенным в реальность «дикого» рынка, будучи при этом лишено всех ресурсов и организации, которые необходимы для адаптации к рыночным механизмам. Способом выживания в таких условиях стал откат к натуральному хозяйству.
Реформа превратила село в огромную депрессивную зону с глубокой архаизацией хозяйства и быта – оно «отступило на подворья». Усиление подворья с его низкой технической оснащенностью – социальное бедствие и признак разрухи. Необходимость в XXI веке зарабатывать на жизнь тяжелым трудом на клочке земли с архаическими средствами производства и колоссальным перерасходом времени – значит не только растрачивать свою жизнь, но и лишать ее общественного смысла.
Между современным индустриальным аграрным производством и архаичным подворьем – не только экономическая, но и культурная пропасть. Она травмировала массовое сознание. Три четверти сельскохозяйственных работ выполняется сейчас ручным и конно-ручным способом. На подворьях теперь находится 50 % крупного рогатого скота – против 17,3 % в 1991 году Прямые затраты труда на производство 1 центнера молока на подворье, содержащем одну корову, в середине 90-х годов были равны 48 человеко-часам, а в 1990 году на колхозной или совхозной ферме – 6,4 часа.
Село глубоко и застойно обеднело. Средняя зарплата работников противоречит разуму и целиком определяется безвыходностью положения трудящихся. Росстат «усредняет» бедность. По данным Института аграрной социологии, в 2007 году у 75–80 % сельского населения среднедушевой доход был меньше прожиточного минимума, в том числе у 16–20 % населения доход составлял менее 27 % прожиточного минимума, а у 10–15 % доход лежал в диапазоне 16–19 % этого минимума. В работе социологов 2007 года сказано о 90-х годах:
«Почти у половины аграрного населения доход был в пределах 5–27 % от величины прожиточного минимума. В 2001–2007 годы он несколько вырос, но у 4/5 все еще ниже уровня прожиточного минимума» [99].
Эта катастрофа крестьянства усугубляется той социал-дарвинистской трактовкой, которую ей дают идеологи реформы. Соответственно, в среде новых земельных собственников также произошли радикальные мировоззренческие сдвиги, вплоть до отхода от традиционных в российской культуре представлений о человеке. Фермерство, которое поначалу представлялось как система современных трудовых малых предприятий, быстро породило слой новых латифундистов, владеющих тысячами гектаров земли, включая черноземы. В своих отношениях с бывшими колхозниками и рабочими они нередко проявляют неожиданные наглость и хамство. Ликвидация колхозов и совхозов стала не только социальным бедствием, но и культурной травмой для крестьян. Совершенно неожиданно оно оказалось зависимо от небольшой прослойки людей нового (или забытого) разрушительного типа.
Вот рассуждения бывшего председателя колхоза кубанской станицы, директора холдинга, в который превращен колхоз:
«На всех землях нашего АО (все земли составляют примерно 12 800 га) в конце концов останется только несколько хозяев. У каждого такого хозяина будет примерно полторы тысячи га земли в частной собственности. Государство и местные чиновники должны обеспечить нам возникновение, сохранность и неприкосновенность нашего порядка, чтобы какие-нибудь… не затеяли все по-своему»… Конечно, то, что мы делаем – скупаем у них пай кубанского чернозема в 4,5 гектара за две ($70) и даже за три тысячи рублей ($100), нечестно. Это мы за бесценок скупаем. Но ведь они не понимают… Порядок нам нужен – наш порядок» [100].
Резкое ослабление или ликвидация сельскохозяйственных предприятий с их общинным и патерналистским укладом, и одновременный «уход» государства из деревни с превращением советской власти в местное самоуправление привели к разрушению прежнего сельского общества и каналов его коммуникации с внешней средой – страной и миром. Сворачивается сеть приближенных к селу медицинских учреждений, сокращается число и протяженность автобусных маршрутов, резко сократилось строительство объектов инфраструктуры в сельской местности. Происходит деградация сельских поселений России, в которых проживает 38 млн. человек, в недалеком прошлом объединенных в сложную социокультурную систему. Вот выдержка из социологического обзора:
«Если вся предшествовавшая история развития России представляла собой более-менее последовательную цепь вовлечения во всеединство общественного бытия всех сословий и социальных слоев самой далекой крестьянской глубинки, то сегодня наметилась обратная тенденция социальной дезинтеграции страны, особо рельефно проявляющаяся именно в деревне. Это выражается не только в том, что в ее социокультурном пространстве все больше становится вытесняемых из системы общественных связей маргинальных и люмпенизированных людей, но и в резком снижении социально-культурных контактов и связей между «нормальными» гражданами.
Нетрудно заметить, насколько обеднели социокультурные связи почти 10 млн. чел., проживающих в сельской глубинке: количество контактов сократилось в целом более чем в 2,6 раза, в том числе внутри деревенских в 2,3 и с внешним по отношению к внутридеревенскому социокультурным пространством почти в 4,2 раза. Распадаются даже родственные (за счет более чем трехкратного снижения контактов с проживающими в иных поселениях, районах и регионах, преимущественно родителей с детьми) и ослабевают досуговые связи с миром за околицей. Существенно, в 8 раз, в том числе внутри деревни по общественным делам в 34 раза и за пределами ее в 48 раз уменьшилось количество контактов с органами и работниками местного управления. Еще в большей степени, почти в 9 раз, сокращение коснулось производственных контактов, при этом количество совещательных связей уменьшилось в 21,6 раза.
Все это характеризует отстраненность масс от проблем местного самоуправления и растущее отчуждение их от управления и организации труда. Соответственно, растет и равнодушие людей к эффективности производства и культурно-общественной жизни за околицей, слабеет осознание себя созидателем общего блага, членом общества, гражданином страны.
Рассмотренные и оставшиеся за рамками рассмотрения сдвиги в социокультурном пространстве современной российской деревни обретают необратимый системно-структурный характер. Это грозит ей в перспективе не просто деформациями культурного, социального, экономического развития, но социально – цивилизационной деградацией и сходом с арены исторического бытия. А без деревни не выжить (даже без усилий по ее развалу извне) и России, поскольку оставшиеся без социального контроля со стороны постоянно проживающего населения одичавшие сельские просторы создадут смертельные угрозы и для ее городов» [101].
Кратко надо сказать о фермерстве – не как о новом социальном явлении (это особая тема), а в связи с дезинтеграцией общности крестьян.
Фермерские хозяйства, в основном, являются семейными. По сути дела, речь идет о трудовых крестьянских хозяйствах почти без наемного труда. Фермеры выделились из общности крестьян и заняли особую социокультурную нишу. Но фермерством занялась верхушка российской деревни, отечественная сельская элита, самый образованный состав сельского населения России. Они и были активной группой, представлявшей российское крестьянство на общественной арене. 34,2 тыс. фермеров имеют высшее профессиональное образование. Это агрономы, инженеры, зоотехники. Еще 4,8 тыс. имеют незаконченное высшее образование, а 46,6 тыс. (32 %) – среднее специальное. Изъятие из профессиональной общности крестьян такого числа опытных и высокообразованных специалистов и превращение их в мелких хозяев на клочке земли – колоссальный удар по социальной структуре деревне. Крестьяне лишились представительства и языка. Это наша национальная беда, которую мы не поняли и к которой остались равнодушны.

Общество этого как будто не замечает и сегодня. Сама эта нечувствительность – угроза для России.
ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ
Переживает дезинтеграцию интеллигенция – системообразующая для России большая специфическая общность. Она замещается «средним классом», новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, приспособленным к функциям офисного работника без жестких профессиональных рамок [47] . З.Т. Голенкова, которая с 90-х годов изучает изменения в структуре российского общества, пишет ( в 1998 году ):
«Ситуация сложилась таким образом, что мы «потеряли» средний класс интеллектуалов и интеллигенции (так называемый новый средний класс) и получили средний класс предпринимателей (старый средний класс)» [102].
Что значит «потеряли» интеллигенцию? Прежде всего, эту общность вытолкнули со света в «социальную полутень» – хотя во время перестройки именно интеллигенция была авангардом наступления на советскую систему. Такая неожиданная «несправедливость» нанесла интеллигенции тяжелую травму и сразу деморализовала ее. O.A. Кармадонов пишет об изменении в годы перестройки статуса двух массовых групп интеллигенции – врачей и учителей:
«Специфична дискурсивно-символическая трансформация врачей. Анализ «АиФ» 1984 года показывает положительное к ним отношение – 88 % сообщений такого характера. Доминирующую триаду формируют символы советских медиков: « профилактика », « высококвалифицированные », « современные », « бесплатные », « лечат ». Объем внимания составлял 16 %, частота упоминания -11 %.
В 1987 году показатели обрушиваются до 0,1 %. После этого освещение группы в медийном дискурсе приобретает нестабильный характер, не поднимаясь выше 5 по частоте и 6 % по объему. Рост этих показателей объясним популяризацией «национального проекта» здравоохранения больше, чем вниманием к его работникам.
Показательна тональность оценок в сообщениях «АиФ» о данной группе. С 1987 года больше пишут о недостатках; врачи становятся « труднодоступными » для пациентов. В 1988 году тенденции усугубляются, появляются первые статьи о врачебных ошибках (доминирующий Д-символ « вредят »), о врачах-мошенниках, нетрудовых доходах (доминирующий К-символ « преступники »). Но еще много « профессионалов », « заботливых » и « самоотверженных » докторов.
В 1989 году появляются статьи о халатности и безответственности врачей… В 1993 году вновь доминируют термины « непрофессиональные », « вредят », что является, помимо всего, следствием сокращения финансирования здравоохранения, в том числе на обновление технической базы и на повышение квалификации врачей.
Триада-доминанта 1995 года: « энтузиасты », « малообеспеченные », « работают », – сообщает о снижении материального достатка медиков, продолжающих, тем не менее, активную профессиональную деятельность – феномен группового пафоса, суррогат социального престижа.
На протяжении 2002, 2004, 2006, 2007 годов доминируют символы исключительно негативной окраски: « преступники », « дилетанты », « убийцы ». Присутствуют символы « специалисты » (2003 г.), « советчики » (2004 г.), « профессионалы » (2005 г.), « повышение квалификации » и « нехватка врачей » (2008 г.). В 2008 году значительное место в медийном дискурсе занял «кадровый голод», свидетельство неэффективности структуры трудовых ресурсов здравоохранения, ухода из государственной медицины специалистов. Аффективный символ, доминирующий в 2004 и 2008 годы, – « равнодушные ».
Тем самым, наряду со снижением количественных показателей освещения группы врачей в текстах «АиФ», происходила и негативизация их символических характеристик; «профессионалов» превращали в «дилетантов» и «мошенников» [85].
Краткий вывод из описаний учительства таков:
«Сегодня мы имеем совершенно иные образ и суть учителя, нежели в 1984 году. Уважаемый, авторитетный, высококвалифицированный, молодой, полный сил советский учитель сменился стареющей, малообеспеченной, уставшей от жизни учительницей» [85].
В целом к 2005 году вывод социологов вполне определенный:
«Этот деструктивный процесс [социально-структурная трансформация общества] особенно коснулся изменения социального статуса российской интеллигенции, остро ощутившей все негативные последствия экономического кризиса» [47].
Непосредственную угрозу для экономики России представляет деградация инженерного корпуса – самой массовой общности технической интеллигенции. Эта общность в новых социально-экономических условиях теряет свои системные качества – профессиональную этику, социальные нормы и санкции за их нарушение.
Красноречивым свидетельством этого процесса стала авария на Саяно-Шушенской ГЭС в августе 2009 г. Работавшие на ГЭС инженеры высокой технической квалификации приняли в апреле из ремонта гидроагрегат, который нельзя было вводить в эксплуатацию. Новый статус инженеров в системе управления предприятием не давал им возможности прямо повлиять на решение менеджмента, но если бы они следовали нормам профессиональной этики и представляли собой сообщество, а не группу индивидов, то нашли бы способ противодействия. А будучи атомизированы, промолчали. Затем с апреля до момента катастрофы эти инженеры наблюдали, как растет уровень вибрации агрегата, которая уже в мае превысила допустимые пределы. Инженеры понимали, что дело идет к катастрофе – и молчали. Их бездействие ставило под угрозу и ГЭС, и жизни работников, и их собственные жизни, но они, уже не обладая коллективными разумом, волей и ответственностью профессионального сообщества, каждый в одиночку, боялись перечить впавшему в безумие идолопоклонника менеджменту.
Согласно данным последних вибрационных испытаний после окончания среднего ремонта, приведенных в «Акте Ростехнадзора о причинах аварии», вибрация не выходила за значения разрешенных к эксплуатации уровней и оценивалась как удовлетворительная. При этом «размах горизонтальной вибрации корпуса турбинного подшипника на оборотной частоте был близок к допустимым значениям, при которых длительная работа гидроагрегата не допускается» [182].
Длительная работа гидроагрегата не допускается, но менеджер потребовал – и инженеры допустили. Более того, вибрационные испытания после ремонта проводились только в зонах мощности, благоприятных для работы, в то время как главные риски возникают при переходе из разрешенных зон в неблагоприятные. Именно в эти моменты возникают резонансные колебания, именно здесь надо было испытывать агрегат на вибрацию. Эта уловка руководства СШГЭС и «РусГидро» должна считаться преступной, но ведь она совершалась на глазах квалифицированных инженеров. Как можно выпускать из ремонта агрегат, если вибрация – на грани допустимого! Почти очевидно, что в ходе эксплуатации машины эта грань будет вскоре перейдена – машина разбалансирована.
Акт фиксирует невероятный факт: «По данным анализа архивов АСУ ТП, проведенного в период с 21.04.2009 до 17.08.2009, наблюдался относительный рост вибрации турбинного подшипника ГА-2 примерно в 4 раза, что отражено графически».
В опубликованный график вибрации гидроагрегата (см. рис. 10, глава 22) следует вглядеться всем гражданам Российской Федерации.
На СШГЭС управляющие мыслили только на языке прибыли, а инженеры и операторы были лишены всякой возможности апеллировать к надзорным органам, не входя в безнадежный конфликт с менеджментом. Такое предприятие движется к саморазрушению.
Удар реформы разрушил информационную систему общности. Интеллигенция нуждается в интенсивном обмене информацией, эта общность – едва ли не главный узел каналов всей социодинамики культуры. Поэтому в 1988 году интеллигенция СССР назвала главным событием года «отмену лимитов на подписку» – газет и журналов. Но в результате реформы Россия утратила национальное информационное пространство, интеллигенция лишилась необходимого условия для своего существования как общности – ходят люди в очках «россыпью».
Прежде всего, реформа ликвидировала «скелет» национальной информационной системы – центральные газеты, позволяющие одновременно на всей территории страны давать людям пакет важной для всех информации. Был сразу резко сокращен доступ основной массы населения к газете – разовый тираж газет на душу населения сократился в России в 7 раз. Интеллигенцию лишили языка, доступ к аудитории в своих слоях остался у элиты и у массы, а специфические для интеллигенции каналы коммуникации были перекрыты. Если учесть резкое расширение «желтой» прессы, то можно считать, что в России общность тех, кто имеет доступ к «интеллигентным» газетам, сократилась в 15–20 раз. Вот описание первой стадии этого процесса:
«В середине 1990-х годов абсолютное большинство публики, включая ее образованные фракции, перешло с печатных средств межгрупповой коммуникации (новых перестроечных газет, тонких журналов) на массовые аудиовизуальные медиа, прежде всего – телевизионные. Советская, государственная модель печатных коммуникаций к 1995 году фактически развалилась, но вместе с ней прекратила существовать – в том числе по социально-экономическим причинам – массовая журнально-газетная периодика как таковая (одной или нескольких национальных газет, как в большинстве современных развитых стран, в России тогда не образовалось и нет по сей день). Вот лишь несколько цифр. Например, газету «Аргументы и факты» на будущий 1995 год выписали для себя и семьи 15 % россиян, тогда как в 1989 году выписывали 58 %, «Комсомольскую правду» – 7 % (в 1989 году – 44 %), «Известия» – 3 % (прежде – 17 %) и т. д. В 1994 году отнесли себя к ежедневно читающим газеты 27 % опрошенных жителей России, тогда как в 1990 году относили 64 %, к ежедневно читающим журналы – 2 % (в 1990 году – 16 %).

Аудитория реально читавшейся прессы – тиражи изданий, наиболее популярных в конце 1980-х – начале 1990-х годов – в среднем сократилась ко второй половине 90-х примерно в 20 раз. Для понимания масштабов произошедшего я не раз использовал такую метафору: представьте, что в миллионном городе всего через несколько лет осталось 50 тыс. населения. Сточки зрения современной социологии (после работ Георга Зиммеля о социальном значении чисел), количество взаимодействующих единиц задает тип отношений между ними, а значит тип коллективности. Социальные связи между «оставшимися» 50 тыс. из моего примера, как ни парадоксально, оказались не теснее, а слабее: социум – причем именно в более образованной и урбанизированной его части – стал более простым и однородным, уплощенным и раздробленным. Но тем самым и более податливым для внешних воздействий на всех и каждого из его атомизированных членов» [107].
Строго говоря, в середине 90-х годов уже по этой причине интеллигенция как система перестала существовать, остались их небольшие катакомбные группы, «споры» российской интеллигенции, ожидающие благоприятных условий для ее оживления. Это мощный удар по культуре России – ведь ликвидация информационной системы интеллигенции означает и распад системы ее норм.
Сразу углубились те различия, которые и раньше разделяли рыхлую общность интеллигенции на профессиональные сообщества. Вот, например, наблюдение 1993 года: «Ярко проявилось то обстоятельство, что среди интеллигенции, не занятой на производстве, в существенно большей степени представлены носители либеральных ценностей (в 1,5 раза чаще, чем в среднем по массиву)» [108].
Перестройка и реформа (а точнее, мировоззренческий кризис с 60-х годов) подорвали ценностную платформу «элиты» интеллигенции – той группы, которая ее представляла. Группы интеллигенции погрузились в вязкую междоусобицу, а затем утратили и связывающее их ядро общей ценностной основы. O.K. Степанова пишет об этом:
«Интеллигенция… В нашей стране названное понятие было «запущено» еще в 70-е годы XIX века популярным в то время писателем П. Боборыкиным… Понятие интеллигенции тогда и некоторое время спустя в России имело совершенно четкую духовно-политическую атрибутику – просоциалистические взгляды. Этот ее признак в начале XX века для многих был еще достаточно очевиден… В межреволюционный период вопрос о судьбе интеллигенции ставился в зависимость от ее отношения к капитализму : критическое – сохраняло ее как общественный феномен, а лояльно-апологетическое – уничтожало. А вот сегодня отношение к социальной проблематике практически не упоминается среди возможных критериев принадлежности к интеллигенции» [109].
Пока неясно, может ли сохраниться при таком повороте сам феномен русской интеллигенции. Бердяев считал критерием отнесения к интеллигенции «увлеченность идеями и готовность во имя своих идей на тюрьму, на каторгу, на казнь», при этом речь шла о таких идеях, где «правда-истина будет соединена с правдой-справедливостью». Если так, то статус интеллигенции сразу теряет та часть образованного слоя, которая в конце 80-х годов впала в социал-дарвинизм и отвергла ценность справедливости. А ведь это очень существенная часть, особенно в элитарных группах гуманитарной интеллигенции. O.K. Степанова продолжает, уже конкретно относясь к интеллигенции периода реформы:
«Антитезой «интеллигенции» в контексте оценки взаимоотношения личности и мира идей, в том числе – идей о лучшем социальном устройстве, являлось понятие « мещанство ». Об этом прямо писал П. Милюков [в «Вехах»]: «Интеллигенция безусловно отрицает мещанство; мещанство безусловно исключает интеллигенцию»…
Интеллигенция в России появилась как итог социально-религиозных исканий, как протест против ослабления связи видимой реальности с идеальным миром, который для части людей ощущался как ничуть не меньшая реальность. Она стремилась во что бы то ни стало избежать полного втягивания страны в зону абсолютного господства «золотого тельца», ведущего к отказу от духовных приоритетов. Под лозунгами социализма, став на сторону большевиков, она создала, в конечном итоге, парадоксальную концепцию противостояния неокрестьянского традиционализма в форме «пролетарского государства» – капиталистическому модернизму» [109].
Посвятив себя «втягиванию страны в зону абсолютного господства золотого тельца », элитарная часть той общности, которую обозначали словом интеллигенция, совершила радикальный разрыв с этой общностью, что привело к ее дезинтеграции – «трудовая интеллигенция» пока что в новую общность собраться не может.
Более того, «либеральная интеллигенция» в большинстве своем встроилась в новые общности «победителей» – как идеологи, предприниматели, эксперты и управленцы. Они были интеллектуальным авангардом антисоветских сил и имеют право на свою долю трофеев.
Наконец, реформа разорвала общность интеллигенции по тем же самым трещинам, как и другие большие общности, разделив ее по социальным слоям. Основной слой – «трудовая интеллигенция», которая оказалась не нужна новому «рыночному и демократическому» обществу. Вот формулировка социолога (2004 г.):
«Раскол постсоветской интеллигенции на небольшую по численности богатую «верхушку» и массы полунищих бюджетников давно привлекает внимание специалистов и простых граждан как одно из наиболее драматичных проявлений социального неравенства в современной России. Есть все основания видеть в нем проявление острой социальной несправедливости и источник социального напряжения в противостоянии богатые-бедные » [110].
В общем, результат таков: большинство молодых людей получает диплом о высшем образовании, а интеллигенции в России нет. Ее надо будет снова собирать и выращивать – если общество и государство поправятся.
ВОЕННЫЕ
Коротко, несколькими штрихами, наметим картину изменений в еще одной из системообразующих общностей – офицерстве. Можно сказать, что эта группа представляет всю «растянутую во времени» огромную общность « военных » нескольких поколений и даже память об ушедших поколениях. О важности этой общности для воспроизводства и сохранения страны и народа говорить не приходится. Именно поэтому информационнопсихологическая «обработка» этой общности в ходе перестройки и реформы очень красноречива.
Приведем, вместо подробного описания, обширную выдержку из работы O.A. Кармадонова:
«Драматична дискурсивно-символическая трансформация социально-профессиональной группы «военные». Триада – «героизм», «крепкие духом», «защищают», частота упоминания (7 %) и объем внимания (10 %) – не повторялись после референтного 1984 года. В 1985 году оба показателя падают до 2 %, в 1987 – до 1 %. Последующие всплески частоты упоминания в 1988 (6 %), 1993 (6 %), 1996 (7 %) были связаны, прежде всего, с военными конфликтами в «горячих точках» – от Афганистана до чеченских кампаний.
Характерны символические ряды данного периода. В 1990 году позитивная оценочная тональность сообщений «АиФ» о военных уменьшается до 50 % (88 % в 1989 г.). Нет речи о героизме советского воина. Все сводится к символам « дедовщина », « недовольные », « конфликтуют » (конфликты с начальством, массовая департизация). Доминирующая символическая триада 1991 года – « развал », « ненужные », « уходят ». В 1992 году «развал» дополняется символами « жадные » и « воруют ». Общая негативная тональность символических рядов сохраняется до 1999 года – второй чеченской кампании, которая именовалась «контртеррористической операцией», получив в обществе большую поддержку, нежели предыдущая «чеченская война». Соответственно доминируют символы – « Кавказ », « отважные », « воюют ». После завершения той или иной «операции» внимание к группе военных стабильно ослабевало.
На 2008 год и частота упоминания и объем внимания не превысили 4 %, а среди доминирующих когнитивных символов выделилась « реформа ». Кроме военных действий поднималась тема неуставных отношений, характерная и для 2000-х годов. Возникает впечатление, что армия России либо сражается, либо «зверствует» в казарме» [85].
Таким образом, военных задвинули в «социальную полутень», резко снизив уровень «общественного признания», выражаемого идеологизированными СМИ господствующего меньшинства. Во время перестройки серию тяжелых ударов нанесли по армии, обвинив «советскую военщину» в «преступном» подавлении массовых беспорядков и вспышек насилия на периферии СССР. Как сказано в одном обзоре, «военнослужащие объявлялись чуть ли не главными виновниками негативных событий, их социальных последствий. Так было в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Тбилиси, Баку, Приднестровье, в Москве в августе 91-го, в октябре 93-го» [111]. Была проведена целая кампания по подрыву авторитета и самосознания армии и правоохранительных органов СССР.
Важной вехой стали события в Тбилиси 9 апреля 1989 года, их последующее расследование комиссией депутатов Верховного Совета СССР под председательством A.A. Собчака и обсуждение его доклада на I Съезде народных депутатов. Была сформулирована целая концепция преступных приказов и преступных действий военнослужащих, которые выполняют эти приказы (подробнее см. лекцию 7 первого семестра). В результате такой психологической обработки армия как важнейший политический институт стала аполитичной : «По данным опросов, на 1 августа 1993 года только 3 % российских офицеров считали себя приверженцами какой-либо из существующих партий».
Армия стала «безопасной» для нового режима, но одновременно утратила и волю защитника Отечества. Начался отток из армии офицеров – признак распада профессиональной общности. Вот масштабы этого процесса на исходе перестройки:

«В 1990 году количество рапортов на увольнение возросло по сравнению с началом 80-х годов более чем в 30 раз, В основном их подавали молодые офицеры; около 70 % – в возрасте до 25 лет. Симптоматично, что желание уволиться изъявляли в большинстве своем дисциплинированные, прилежные, инициативные офицеры. Почти 90 % из них окончили военные училища на «хорошо» и «отлично»… Если в 1982 году 70 % опрошенных накануне призыва считали, что это почетный долг и высоко оценивали престиж военной службы, особенно службы офицера, то 10 лет спустя так считали только 20 %… Нравственное обоснование, идеологическое «подкрепление» для выполнения военного долга резко ослаблено (чтобы не сказать – исчезло)» [112].
Перестройка вызвала эрозию ценностной основы военной службы, а реформа 90-х годов углубила деградацию. С.С. Соловьев, социолог Главного управления воспитательной работы Министерства обороны РФ, пишет в 1996 г.:
«Эволюция [шкалы ценностей] происходит в первую очередь за счет уменьшения значимости патриотических и коллективистских установок. В частности, осознание своей причастности к защите Отечества, вдохновлявшее ранее многие поколения наших соотечественников и выступавшее несомненной доминантой ценностей военной службы, в настоящее время воспринимается скорее как громкая фраза, нежели побуждающий фактор. Как личностно значимую ценность ее сейчас отмечают около 17 % курсантов, 25 % офицеров и прапорщиков и 8 % солдат и сержантов.
Фактически речь идет об особом преломлении в условиях армии процесса снижения значимости важнейших элементов общественной морали. Это может даже восприниматься как положительный факт, как модернизация структуры ценностей, повышение распространенности ценностей «современного» общества за счет вымывания ценностей «традиционного» (самопожертвование, следование традициям, нравственность и др.)» [113].
Несмотря на это, автор, оценивая состояние других институтов государства, считает, что «Вооруженные силы оказались сегодня едва ли не единственным элементом политической структуры страны, сохранившим устойчивость во всех звеньях». Но именно из-за этого армия вызывает сомнения в ее политической благонадежности. Тенденции изменений в шкале ценностей оказываются амбивалентными. Он пишет:
«Достаточно высокую значимость продолжают иметь… ценностные ориентации военно-корпоративного характера… Имеется в виду особый смысл, закладываемый в понятия «воинская честь и достоинство», «организованность», «воинская дисциплина», вдохновляющие до 45 % кадровых военнослужащих и курсантов… Фактически речь идет о возможном формировании обособленной социально-профессиональной группы, дистанцирующейся от остальных по причине неприятия ряда ценностей «современного» общества.
Обратным отражением снижения значимости для кадровых военнослужащих военно-корпоративных ориентаций выступает меркантилизация их ожиданий от службы. Речь идет о неуклонном росте установок на решение в ходе службы материальных и житейских проблем… Общий рост прагматического отношения к службе в сознании кадровых военнослужащих и курсантов во многом стал выступать доминантой их поведения. Материальный интерес должен занимать свое место в системе ценностей военнослужащих. Но не подкрепленный высоким патриотическим чувством… он превращается в профессиональный интерес наемника.
…Немалую роль в привлечении граждан российской глубинки на контрактную службу сыграли низкие заработки на многих предприятиях промышленности и сельского хозяйства, безработица на селе, в мелких и средних городах… Серьезной проблемой надо считать увеличение количества молодых людей, отрицающих вообще какие-либо ценности военной службы. Количество разделяющих это мнение выросло с 5 % в 1989 году до 17 % в начале 1996 г.» [113].
Следующий удар был нанесен по экономическому и социальному статусу офицерства. Это создало обстановку, немыслимую для вооруженных сил. Социолог из Минобороны РФ С.В. Янин пишет в 1993 году:
«За крайне короткое время военнослужащие из категории сравнительно высокооплачиваемой группы населения превратились в социальную группу с низким достатком. .. Военнослужащим в отдельных регионах длительное время не выплачивалось (либо частично выплачивалось) денежное содержание… Сформировавшиеся потребности, привычки и потребительские стандарты обладают определенной инерционностью. Невозможность их реализации из-за недостатка средств порождает в сознании людей пессимизм и массовое раздражение…
Подобная «социальная» политика, по мнению большинства опрошенных офицеров, является одной из основных причин выбора российскими военнослужащими соседних государств в качестве места постоянного проживания и службы. В результате, осложнились родственные связи, отношения в семьях военнослужащих. В зонах вооруженных конфликтов «по разные стороны баррикад», в военном противостоянии оказались многие военнослужащие одной (славянской) национальности…
По данным исследований, неопределенность своего будущего испытывает каждый третий офицер и прапорщик, более половины курсантов военных училищ… В силу ряда названных выше причин в последние два года из армии усилился добровольный отток кадровых военнослужащих, особенно молодых офицеров.
По официальным данным, некомплект офицеров в низовых звеньях во многих воинских частях достиг 50–60 %, И процесс этот не приостанавливается. В результате возник и постепенно углубляется разрыв в смене поколений офицерского состава. Наметилась тенденция к его «старению». Ситуация усугубляется за счет сокращения числа желающих поступать в военные училища среди гражданской молодежи…
В этой связи серьезной проблемой для общества становится проблема борьбы с уклонениями молодежи от призыва на воинскую службу. Так, например, осенью 1992 года из каждых 100 подлежащих призыву молодых людей в армию было призвано в среднем 20–22 человека. Многие из призывников просто не явились на призывные пункты…
В процессе демилитаризации общества устранены многие ценные элементы системы подготовки молодежи к армейской службе. Во многих вузах были закрыты военные кафедры. Из школьных программ исключена начальная военная подготовка. По существу, разрушена система героико-патриотического воспитания молодежи… Если в 1989 году свыше 60 % призывников приходили в войска с определенной воинской специальностью, полученной через организации ДОСААФ, то в 1992 г. их число уменьшилось в два раза… В воинские коллективы вливается все больше молодых людей, усвоивших нормы преступного мира. Своим привычкам они стремятся следовать и в армии, что не может не сказываться на нравственно-психологическом климате…
Опросы показывают, что в обществе происходят глубинные процессы переоценки нравственных ценностей воинской службы, особенно среди гражданской молодежи. Воинская служба перестает быть символом мужества, доблести и славы, осознанной необходимостью для каждого гражданина.
Общественное мнение все более терпимо относится к фактам уклонений от исполнения конституционного долга. Предпринимаются попытки оправдать какими-то политическими мотивами либо «неимоверными» трудностями армейского быта такие образцы поведения, которые во все времена и у всех народов считались недостойными; трусость, дезертирство, предательство и т. д.
Негативное воздействие на общественное сознание оказывает деятельность некоторых средств массовой информации. Предпринимаемые попытки нападок на военную историю, передергивание фактов, очернительство подрывают авторитет Вооруженных сил в глазах народа. В результате размываются ценности армейской службы. Лишь каждый пятый из числа опрошенных призывников считает ее делом государственной важности…
Падение общей культуры, пренебрежительное отношение к нормам общественного поведения, правилам воинского этикета серьезно осложнили нравственно-психологический климат в воинских коллективах. Как итог, в войсках увеличилось количество случаев аморального поведения: бесчинств по отношению к местному населению, хулиганств и драк, хищений личного и государственного имущества. Возросла преступность среди всех категорий военнослужащих. В процессе реформирования Вооруженных сил практически оказалась разрушенной система нравственного стимулирования воинского труда» [111].
Как видим, ряд авторов обращают внимание на деградацию системы социальных норм, скреплявшую общность офицеров и вообще военных. Это соотносится не только с изменениями в самой армии, но и с созданным в стране общим хаосом в отношениях собственности в ходе приватизации. Н.Ф. Наумова и B.C. Сычева пишут:
«Социально-правовая незащищенность всех категорий военнослужащих в сочетании с правовой неопределенностью имущественных отношений в обществе ведут к резкому росту хищений, к формированию кланово-коррумпированной прослойки в офицерской среде» [112].
Возникновение «кланово-коррумпированной прослойки в офицерской среде», которая организует и покрывает хищения военного имущества (вплоть до оружия, включая боевую технику) – это свидетельство распада армии.
Наконец, тяжелую культурную травму оказала программа радикального разрушения «культурного генотипа» советской армии. К этому радикализму побуждали опасения реформаторов, видевших в армии оплот советского консерватизма – опасения, не имевшие никаких оснований, поскольку офицерство СССР давно уже стало одним из отрядов интеллигенции, носителя демократических и либеральных идей. Была скоропалительно принята концепция к отказу от воинской повинности и набора солдат и матросов по призыву – с поэтапным переходом к контрактной армии. Это была имитационная концепция, которая не учитывала ни пространственных, ни экономических, ни культурных условий России, тем более кризисной России 90-х годов. Эта иллюзорная концепция удивляет своей непроработанностью, даже если не говорить о ее фундаментальных несоответствиях. Реализация этой программы стала буксовать, в течение двадцати лет разлагая армию своей как будто нарочитой неадекватностью. Н.Ф. Наумова и B.C. Сычева пишут:

«Идет формирование утопического и, следовательно, психологически тупикового имиджа профессиональной армии как идеального антипода существующей» [112].
Важные признаки дезинтеграции общности военных под воздействием изменений в социокультурной матрицы, на которой она была собрана и воспроизводилась в течение многих поколений, отмечает В.И. Чупров:
«Игнорирование моральных стимулов чревато скорым разложением создаваемой профессиональной армии. Анализ мотивационной структуры показал, что у призывников получает распространение психология «наемника». Значительная их доля намерена заключить контракт на прохождение службы вне России, в том числе в армиях других государств (13,5 %), в объединенных Вооруженных силах СНГ (5,6 %), в казачьих формированиях (2,1 %). Характерно, что свыше 50 % желали бы участвовать в военных действиях и готовы служить в любых условиях, только бы больше платили» [114].
Дезинтеграция общностей – от народа до конкретных профессиональных сообществ, предопределила глубину и продолжительность кризиса, создала ощущение его неизбывности и безвыходности. Отсюда и слабость государства, и отсутствие политики – нет для нее дееспособных субъектов. Кажется исчезло само социальное пространство. П. Бурдье писал, что социальное пространство это «ансамбль невидимых связей, тех самых, что формируют пространство позиций, внешних по отношению друг к другу, определенных одни через другие, по их близости, соседству или по дистанции между ними, а также по относительной позиции…». Но эти «невидимые связи» разорваны, а общественные позиции, «определенные одни через другие», стерты и смешаны. Даже Москва, островок благополучия и «политический котел» России представляет собой хаотическое смешение установок. В.М. Соколов пишет (2003 г.):
«Результаты общемосковского исследования… На вопрос: « Каких политических взглядов Вы придерживаетесь ?» получены следующие ответы: либерально-демократических – 14 %; социал-демократических – 14; коммунистических – 14; национально-патриотических – 9; 49 % затруднились ответить» [115].
В целом, целенаправленных действий по восстановлению связности прежних больших общностей в общероссийском масштабе пока что не предпринималось ни государством, ни мало-мальски организованными оппозиционными силами. Попытка власти превратить какие-то «поднятые» реформой социокультурные группы в системообразующее ядро «нового» народа успехом не увенчалась. Эту функцию не смогли взять на себя «новые русские» (буржуазия «из пробирки»), видимо, ядром общества и социальной базой власти не сможет стать и средний класс. Сама доктрина сборки этой гибридной общности еще остается очень сырой, разработка идеологии среднего класса ведется вяло. Попытка взять за основу этой идеологии классический либерализм была ошибкой, философия либерализма, выросшая из Просвещения, давно неадекватна нынешней реальности. Идея гибридизации остатков либерализма с Православием и Самодержавием также успеха не имела.
«Инсценировка» создания новых общностей путем имитации стиля оставшихся в прошлом сословных групп (типа дворян или казаков) идет с переменным успехом, но не может заменить структуру здорового общества, которая должна обладать динамичностью и разнообразием. Спонтанная консолидация асоциальных или антисоциальных общностей типа кришнаитов, фанатов или гопников – особая тема, чреватая рисками.
Анализ проблемы дезинтеграции социокультурных общностей, составление их изменчивой «карты», поиск альтернатив их сборки и укрепления – важнейшая задача кризисного обществоведения и условие восстановления способности к предвидению и нейтрализации угроз.

Продолжение следует.

0

10

Глава 8 РАЗРУШЕНИЕ МЕЖНАЦИОНАЛЬНОГО ОБЩЕЖИТИЯ

Сейчас, по истечении двадцати лет нынешней Смуты (в ее «открытой» фазе), проявилась и стала осязаемой угроза утраты многих черт и качеств России. Если эти угрозы реализуются в полном масштабе, Россия перестанет существовать в ее привычном и близком для нас образе.
Для нас сама возможность утратить любую ипостась России (народ, территорию, государство, культуру) – угроза неприемлемая. Строго говоря, смертельный удар по любой из этих ипостасей означает пресечение исторического пути страны, цивилизации, государства. Одной из важных ипостасей России является созданный в ней за несколько веков способ совместной жизни множества народов – в одном государстве и на огромной территории.
Россия изначально сложилась как страна многих народов («многонациональная» страна). Ядром, вокруг которого собрались народы России, был русский народ, который и сам в процессе своего становления вобрал в себя множество племен. Их «сплавило» Православие, общая историческая судьба с ее угрозами и войнами, русское государство, язык и культура.
Российская империя как государственно-национальная система строилась на других основаниях, чем другие большие государства Европы. По выражению кадета П.Н. Милюкова, до XVI века это было военно-национальное государство – феодальные владыки и племенные вожди принимали российское подданство как средство избежать порабощения более опасными агрессивными соседями. В XVI–XVII вв. на южных и юго-восточных границах России войны происходили каждый год, на западных – примерно каждый второй год. Главная угроза шла с Запада.
Во время войн отвоевывались захваченные другими государствами территории. Устои жизни на вошедших в Россию территориях резко не менялись, они управлялись с помощью местной знати. Чаще всего она и ставила вопрос о присоединении к России, которое нередко признавалось в столице уже после того, как происходило де-факто на местах. Правящая элита Российской империи с самого начала складывалась как многонациональная. По переписи 1897 г. только 53 % потомственных дворян назвали родным языком русский.
Каждая большая страна уникальна и неповторима. И Россия самобытна во всех ее проявлениях. Здесь мы скажем об одном ее творческом открытии – особом типе общежития народов. Восточные славяне, соединяясь в русский народ, создали империю особого типа – без разделения на метрополию и колонии. Беря «под свою руку» новые народы и их земли, эта империя не превращала их в подданных второго сорта, эксплуатируемых имперской нацией. Земли шли в общий котел, а народы принимались в общую семью. Элита этих народов, даже покоренных военной силой, автоматически включалась в дворянство, которое было правящим сословием всей России. Так, сын имама Шамиля, взятого в плен после долгой и тяжелой Кавказской войны, стал генералом российской армии.
Это – вовсе не военная хитрость и не обычная в мировой политике вещь. Военное сословие Золотой Орды постепенно влилось в офицерство русского войска не за деньги и не из страха. Оно обрусело, для него Россия уже стала их страной. Но так построить государство – надо было много ума и духовной широты. Когда в 70-е годы XIX века происходило присоединение к России Средней Азии (в том числе и с применением военной силы), индийские наблюдатели вели интересные сравнения с тем, как действовала английская администрация в Индии. Замечали, среди прочего, что в России такой-то генерал – мусульманин, а другой – армянин, и оба командуют армиями. А «каждый английский солдат лучше дезертирует, нежели согласится признать начальником туземца, будь он хоть принц по крови», – писала индийская газета.
И. Солоневич писал об империи: «Россия завоевала Кавказ. Не следует представлять этого завоевания в качестве идиллии: борьба с воинственными горскими племенами была упорной и тяжелой. Но ничья земля не была отобрана, на бакинской нефти делали деньги «туземцы» – Манташевы и Лианозовы, «туземец» Лорис-Меликов стал русским премьер-министром, кавказские князья шли в гвардию, и даже товарища Сталина никто всерьез не попрекал его грузинским акцентом…
Министры поляки (Чарторыйский), министры армяне (Лорис-Меликов), министры немцы (Бунге) в Англии невозможны никак. О министре индусе в Англии и говорить нечего. В Англии было много свобод, но только для англичан. В России их было меньше, но они были для всех» [116].
В общем, за пять веков в России был выработан сложный и даже изощренный тип межнационального общежития. Его принципам следовала и верховная власть, и местные начальники, и элита, и сами народные массы – что-то поправляя, что-то обновляя, учась предвидеть и гасить конфликты, находить компромиссы. Чем этот тип отличался от других известных «моделей»? Отличия сразу видны.
Царское правительство принципиально отказалось от политики планомерной ассимиляции нерусских народов с ликвидацией этнического разнообразия (как произошло со славянскими племенами в Германии к востоку от Эльбы). Слишком слаб был и капитализм для того, чтобы оказать свое унифицирующее воздействие. Не вела активной деятельности по христианизации и православная церковь – на Кавказе и в Средней Азии она практически совсем отказалась от проповеди.
Здесь не было геноцида народов и этнических чисток, подобных тому, как очистили для себя Северную Америку англосаксонские колонисты. Здесь не создавался «этнический тигель», сплавлявший многонациональные потоки иммигрантов в новую нацию (как в США или Бразилии). Здесь не было и апартеида, закрепляющего части общества в разных цивилизационных нишах (мы слышали об апартеиде ЮАР, но иммигрантские гетто во Франции – тоже вариант апартеида).
В России не было юридически господствующей нации. Окраины империи обладали большими льготами, неправославное население было освобождено от воинской повинности. Управление и суды приноравливались к «вековым народным обычаям».
В результате в Российской империи возникла очень сложная государственная система с множеством укладов, норм и традиций. В жизни подавляющего большинства населения господствовал общинный уклад, а по своим принципам жизнеустройства российское общество было традиционным, а не гражданским. Жесткого воздействия на этногенез народов России государство не оказывало.

В III Государственной Думе представитель мусульманской фракции заявил принципиальную вещь: «Между нашим национальным бытием и русской государственностью никакой пропасти не существует; эти две вещи совершенно совместимы».
Как отмечают сегодня специалисты, это – выраженная на современном языке максима этнополитики, исключительно высокая оценка государственности. Какая уж тут «тюрьма народов»! Даже богатая часть евреев, интересы которой вступили в противоречие с нормами сословного общества и монархической государственности, вовсе не перешла целиком в лагерь противников Империи. Так, автором знаменитой фразы Столыпина «Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия!», которую так любят повторять наши «белые» патриоты, был видный еврейский деятель И.Я. Гурлянд. Он и писал речи Столыпину, а тот зачитывал их – всегда по тетрадке, никогда наизусть [117].
Высокая степень равноправия подданных разной национальности, отказ от политики ассимиляции и веротерпимость государства способствовали укреплению и расширению межэтнических связей народов России. У этих народов имелся общий значимый иной – русские. Они были с нерусскими народами в интенсивных и разнообразных контактах, шло распространение русского языка и русской культуры, что усиливало связи других народов не только с русским ядром, но и между собой. Эти связи уже имели длинную историю и вошли в этнические предания. Не будет преувеличением сказать, что для большинства полиэтнического населения Российской империи совместная жизнь в одном государстве с русскими ощущалась как историческая судьба.
Как же можно определить тип межэтнического общежития, который сложился в России. По всем признакам, в ней складывалась большая полиэтническая нация, но нация своеобразная, не соответствующая тем образцам и понятиям, которые были выработаны на Западе. Поэтому слово «нация» и не употреблялось в отношении подданных Российской империи, это слово подразумевало национализм и ассимиляцию народов, которую как раз и отвергала концепция национально-государственного устройства России. В формулу этой концепции входила « народность » – идея сохранения народов в единой семье.
Во внешнем мире Россия в конце XIX в. понималась именно как нация, как носитель большой и самобытной национальной культуры. Общероссийское сознание зрело и в массе населения. Народы России долго жили в одном государстве, пребывание в котором обеспечило им два важнейших условия для их национальной консолидации и самосознания – защиту от угрозы внешних нашествий и длительный период политической стабильности. Уже это стало источником высокого уровня лояльности государству и его символам. Красноречивым признаком ее был тот факт, что татары-мусульмане, не обязанные нести воинскую повинность, сформировали воинские отряды, которые принимали участие в Крымской войне против их единоверцев-турок. Даже во время польского мятежа 1863 года лишь несколько десятков из многих тысяч офицеров-поляков изменили присяге.
Национально-государственная конструкция, созданная в России, обладала исключительной гибкостью и ценными качествами, которые не раз спасали страну. Но в то же время в ней были источники напряжения и хрупкости. В первой трети XIX века европейское образование сделало популярными в элите федералистские идеи. Декабристы разрабатывали две программы государственного устройства, Пестель – унитарного и Никита Муравьев – федерального.
Не будем здесь разбирать миф о «тюрьме народов». «Инородцы» нехристианских вероисповеданий вообще никогда не состояли в крепостной зависимости, а для крестьян прибалтийских народов крепостная зависимость были отменена еще при Александре I. В тот момент, когда в США шла борьба за отмену рабства насильно завезенным туда инородцам, в России происходило освобождение от крепостной зависимости большой части « имперской нации ».
Антиимперские настроения усилились с проникновением в Россию западного капитализма. Буржуазия, как и в Европе, тяготела к национальному государству. В начале XX века возникают национальные движения с сепаратистскими установками (например, армянская партия дашнакцутюн). Эти настроения культивировались в тончайшем слое этнических элит. Но пока монархическое государство было крепким, даже они предпочитали пребывать под его защитой и пользоваться его ресурсами.
Революция 1905–1907 гг. на время сплотила буржуазию и землевладельцев национальных регионов вокруг царской власти, классовый страх был сильнее национализма буржуазии – из 164 депутатов IV Государственной думы, избранных от национальных окраин, 150 были сторонниками «единой и неделимой» России. Но как только монархия была ликвидирована в феврале 1917 года, империя рассыпалась – национализм этнических элит для этого уже созрел.
В либеральной элите антиимперские настроения были особенно сильны. Академик С.Б. Веселовский, «один из ведущих исследователей Московского периода истории России XIV–XVII веков», либерал и даже социалист, пишет в дневнике в 1917 г.: «Еще в 1904–1906 гг. я удивлялся, как и на чем держится такое историческое недоразумение, как Российская империя. Теперь мои предсказания более чем оправдались, но мнение о народе не изменилось, т. е. не ухудшилось. Быдло осталось быдлом… Последние ветви славянской расы оказались столь же неспособными усвоить и развивать дальше европейскую культуру и выработать прочное государство, как и другие ветви, раньше впавшие в рабство. Великоросс построил Российскую империю под командой главным образом иностранных, особенно немецких, инструкторов» [118, с. 31].
После краха монархии в среде элит стало преобладать стремление к «огосударствлению наций» – начался распад империи, вызванный не отпадением частей, а разрушением центра.
Государство в этом разрушительном повороте элиты встало на сторону привилегированных слоев – и углубило раскол народа, а затем и кризис этнического самосознания русских. Этот кризис самосознания «имперского» русского народа отражен во многих текстах. С.Б. Веселовский пишет в мае 1917 г.: «Одна из причин разложения армии – та, что у нее, как и у большинства русских, была уже давно утрачена вера в свои силы, в возможность победить… Вот уж подлинно, навоз для культуры, а не нация и не государство… Упадок уже наметился и стал для меня ясным в последнее пятилетие перед русско-японской войной» [118, с. 23–24]. Это подрывало всю конструкцию межнационального общежития.
Февральская революция сокрушила одно из главных оснований российской цивилизации – ее государственность, сложившуюся в специфических природных, исторических и культурных условиях России. Тот факт, что Временное правительство, ориентируясь на западную модель либерально-буржуазного государства, разрушало структуры традиционной государственности России, был очевиден и самим пришедшим к власти либералам. Керенский отмечал уничтожение российской государственности как одно из важнейших явлений февральской революции.
Прежде всего, сепаратизм поразил армию. Еще до Февраля 1917 г. были созданы национальные части – латышские батальоны, Кавказская туземная дивизия, сербский корпус. После Февраля был сформирован чехословацкий корпус, и вдруг «все языки» стали требовать формирования национальных войск. Командование и правительство не имели определенной установки и даже разрешили создание «Украинского полка имени гетмана Мазепы» (!). Началась « украинизация » армии. В конце лета 1917 г. разгорелась борьба за Черноморский флот, на кораблях поднимали украинские флаги, с них списывали матросов-неукраинцев.
Начался территориальный распад. Хотя Временное правительство декларировало курс на сохранение «единой и неделимой» России, его практика способствовала сепаратизму не только национальных окраин, но и русских областей. Временное национальное управление мусульман внутренней России и Сибири провело выборы в национальный парламент (меджлис), который должен был собраться 17 ноября в Уфе.
4 марта в Киеве была образована Центральная рада, которая требовала территориально-национальной автономии Украины. 10 июня Рада провозгласила автономию, хотя позиции сепаратистов были слабы. Глава правительства (Директории) В.К.Винниченко в воспоминаниях признает «исключительно острую неприязнь народных масс к Центральной раде» во время ее изгнания в 1918 г. большевиками, а также говорит о враждебности, которую вызывала политика «украинизации». Он добавляет, в упрек украинцам: «Ужасно и странно во всем этом было то, что они тогда получили все украинское – украинский язык, музыку, школы, газеты и книги».
Как только рухнула монархия, подросшая национальная буржуазия стала рвать империю на куски, торопясь их «приватизировать». В этом деле не отставала и элита русских областей (например, Сибири). Резко усилилось сибирское «областничество» – движение за автономию Сибири. Конференция в Томске (2–9 августа 1917 г.) приняла постановление «Об автономном устройстве Сибири» в рамках федерации с самоопределением областей и национальностей, и даже утвердила бело-зеленый флаг Сибири. 8 октября открылся I Сибирский областной съезд. Он постановил, что Сибирь должна обладать всей полнотой законодательной, исполнительной и судебной власти, иметь Сибирскую областную думу и кабинет министров. Предусматривалась возможность преобразовать саму Сибирь в федерацию. Противниками областничества были только большевики. После Октября 1917 г. Сибирская дума не признала советскую власть, и большинство ее депутатов были арестованы.
В ходе Гражданской войны рассыпанная империя была «пересобрана» на новой социально-политической основе – в форме СССР [48] . Возможность для этого была обусловлена тем, что подавляющее большинство населения было организовано в крестьянские общины, а в городах несколько миллионов грамотных рабочих, проникнутых общинным мировоззрением, были организованы в трудовые коллективы. Они еще с 1902 г. начали «снизу» сборку нового, уже советского имперского народа – обдумывали проект его жизни, в том числе национальной.

Организационной основой для выработки нового национального проекта России и подготовительной работы по сборке советского народа послужили большевики. Они провели мировоззренческий синтез представлений крестьянского общинного коммунизма с марксисткой идеей модернизации и развития – но по некапиталистическому пути. Так на целый исторический период была закрыта цивилизационная пропасть в российской элите – между западниками и славянофилами.
Соединение славянофильства и западничества, крестьянского коммунизма с эсхатологической идеей прогресса придало советскому проекту большую убедительную силу, которая привлекла в собираемый советский народ примерно половину старого культурного слоя (интеллигенции, чиновничества, военных и даже буржуазии). Так проект революции стал и большим проектом нациестроительства, национальным проектом.
Мирного времени для этой работы не хватило – матрицу для пересборки страны пришлось достраивать в Гражданской войне, когда разные проекты проверялись абсолютными аргументами – кровью. Февральская революция была антиимперской. Входе ее в разных частях России возникли национальные армии или банды разных окрасок. Все они выступали против восстановления единого централизованного государства. Большевики с самого начала видели Россию как легитимную исторически сложившуюся целостность и в своей государственной идеологии оперировали общероссийскими масштабами (в этом смысле их идеология была «имперской»). В 1920 г. нарком по делам национальностей И.В. Сталин сделал категорическое заявление, что отделение окраин России совершенно неприемлемо.
Военные действия на территории Украины, Кавказа, Средней Азии, всегда рассматривались красными как явление гражданской войны, а не межнациональных войн. Красная Армия, которая действовала на всей территории будущего СССР стягивала народы бывшей Российской империи обратно в единую страну.
Именно в Гражданской войне народ СССР обрел свою территорию (она была легитимирована как «политая кровью»). Территория СССР была защищена обустроенными и хорошо охраняемыми границами. И эта территория, и ее границы приобрели характер общего национального символа, что отразилось и в искусстве (в том числе, в песнях, ставших практически народными), и в массовом обыденном сознании. Особенно крепким чувство советского пространства было в русском ядре советского народа. Возникла «русская идентификация со всем советским пространством».
В населении СССР возникло общее хорологическое пространственное чувство (взгляд на СССР «с небес») – общая ментальная карта. Территория всей страны была открыта для граждан СССР любой этнической принадлежности, а границу охраняли войска, в которых служили юноши из всех народов и народностей СССР. Все это стало скреплять людей как граждан одной страны.
В советской системе те принципы «семьи народов», на которых собиралась Россия, были укреплены и дополнены важными экономическими, политическими и культурными механизмами. Важную роль в сборке страны сыграла единая общеобразовательная школа, давшая общий язык и приобщившая всех жителей СССР и к русской литературе, и к общему господствующему типу рациональности (синтезу Просвещения и космического чувства традиционного общества). Через русский язык все народы СССР подключились к универсальной мировой культуре и осуществили быструю и мягкую модернизацию.
Согласно переписи 1979 г., 81,9 % всего населения СССР (215 млн. человек) свободно говорили по-русски или считали русский родным языком [49] . В 1970 г. таких было 76 % населения. При этом широкое использование русского языка сочеталось с устойчивым сохранением родного языка своей национальности: в 1926 г. свой родной язык сохраняли 94,2 % населения, в 1970 г. 93,9 % и в 1979 г. 93,1 % [50] . Это значит, что в СССР сложилась специфическая билингвистическая национально-русская культура. Выросшая из русской культуры советская школа подключила детей и юношество всех народов СССР к русской классической литературе. Этого не могло обеспечить социальное устройство царской России.
Другим агентом такого собирания стала Советская армия, через которую с 30-х годов пропускалась большая часть мужского населения (при этом в армии было принято рассылать солдат в отдаленные от их «малой родины» места). Полиэтническими поселениями стали в СССР крупные города, которые превратились в центры интенсивных межнациональных контактов. Мощное объединяющее воздействие оказывали СМИ, задающие общую, а не разделяющую, идеологию и общий тип дискурса.
Наконец, все этнические общности СССР были вовлечены в единое народное хозяйство. Оно изначально создавалось как экономическая система, которая позволила бы всем народам СССР избежать втягивания в капитализм как « общество принудительного и безумного развития » – в начале XX века почти у всех народов России, и прежде всего у русских, было сильно ощущение, что в таком обществе жизнь для них станет невозможна (эти догадки, в общем, оказались прозорливыми).
Советское предприятие, по своему социально-культурному генотипу единое для всех народов СССР, стало микрокосмом народного хозяйства в целом. Это – уникальная хозяйственная конструкция, созданная русскими рабочими из общинных крестьян. Она возникла еще до советской власти, но свои классические этнические (советские) черты приобрела в 30-е годы во время форсированной индустриализации всей страны. По типу этого предприятия и его трудового коллектива было устроено все хозяйство СССР – как единый крестьянский двор. Семьей в этом дворе и стал многонациональный народ.
Насколько эффективной была эта модель национально-государственного устройства, показала Великая Отечественная война, в которой впервые все народы на равных выполняли воинский долг.
Таким образом, в советское время продолжился процесс, который шел уже при монархии – формирование большой многонациональной «гражданской» нации с общей мировоззренческой основой, общим миром символов, общими территорией и хозяйством. Это и предопределяло прочность системы межнационального общежития.
В конце перестройки и в 90-е годы о советском народе наговорили много странных вещей – и справа, и слева. Сейчас идеологический накал снизился, в литературе появляются спокойные суждения специалистов. В.Ю. Зорин в книге «Национальная политика в России: история, проблемы, перспектива» (2003) пишет об СССР и его правовой основе: «В его рамках действительно сформировалась новая полиэтническая общность со своей четко выраженной социокультурной спецификой, идеологией, ментальностью, стереотипами поведения, ценностями и критериями духовной жизни» [120, с. 202].
Строительство СССР было большим цивилизационным проектом мирового масштаба. В подобных проектах взаимодействуют массовое обыденное сознание («здравый смысл» народов), теория (в понятиях которой мыслит правящая элита) и утопия (идеальный образ будущего – «стремленье вдаль, братающее нас»). Здравый смысл (преимущества совместной жизни в большой сильной стране) побуждал большинство поддерживать связность советского народа. Это проявилось на референдуме 1991 г. и во множестве последующих исследований. Утопия (братство народов в единой семье) также сохранила свою сплачивающую силу вплоть до ликвидации СССР [51] .
Теоретические основания, по которым можно было узаконить понятие советской нации, имелись. Представление о советском народе как полиэтнической гражданской нации лежало в основе евразийства – целостной концепции будущего образа России, созданной в XX веке. Н.С. Трубецкой писал в 1927 г.: «Национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом… Это значит, что национализм каждого отдельного народа Евразии (современного СССР) должен комбинироваться с национализмом общеевразийским, т. е. евразийством… Только пробуждение самосознания единства многонародной евразийской нации способно дать России-Евразии тот этнический субстрат государственности, без которого она рано или поздно начнет распадаться на части к величайшему несчастью и страданию всех ее частей» [121].
Советское государство имело основания опереться на эту доктрину, т. к. она уже была укоренена в общественной мысли с конца XIX века во всех ее направлениях, за исключением либерального западничества. Да и фактически работа по созданию СССР велась с опорой на эту доктрину.
Для советской власти не существовало дилеммы: сохранить национально-государственное устройство Российской империи – или преобразовать ее в федерацию республик. Задача состояла в том, чтобы собрать разделившиеся куски бывшей империи. Собирание могло быть проведено или в войне с национальными элитами «кусков» – или через их нейтрализацию и компромисс.
Предложение учредить Союз из национальных республик, а не Империю (в виде одной республики), нейтрализовало возникший при «обретении независимости» национализм. Армии националистов потеряли поддержку населения, и со стороны Советского государства гражданская война в ее национальном измерении была пресечена на самой ранней стадии, что сэкономило России очень много крови. Скорее всего, иного пути собрать Россию и кончить гражданскую войну в тот момент не было. Но спорить об этом сейчас бесполезно.
Факт заключается в том, что большевики в октябре 1917 г. унаследовали национальные движения, которые вызревали уже в царской России и активизировались после Февраля. Большевики в 20-е годы XX века нашли способ обуздать эти движения (а в конце XX века просоветская часть КПСС такого способа не нашла). Сегодня гораздо продуктивнее не обвинять большевиков в том, что они не совершили невозможного, а понять, каким образом они смогли так нейтрализовать этнический национализм, чтобы вновь собрать не просто единое государство, но во многих отношениях гораздо сильнее консолидированное, нежели Российская империя. Понять это необходимо потому, что нынешнее поколение, допустив расчленение СССР, стоит перед угрозой разрушения системы межнационального общежития и в Российской Федерации, которое обернется еще более тяжелой катастрофой.

Как говорилось, конструкция межэтнического общежития Российской империи была очень сложной. Для нее был выработан – совместными усилиями – изощренный механизм гашения конфликтов. В этнический реактор были введены «охлаждающие стержни». В СССР этот механизм был доработан, дополнился посредничеством обкомов, премиями и орденами, множеством невидимых инструментов. Что произошло, когда все эти «стержни» были внезапно выдернуты, и армейские гарнизоны стали, соблюдая нейтралитет и суверенитет, безучастно взирать на уничтожение детей и стариков? Целые области оказались выброшенными из цивилизации и поставлены на грань уничтожения. Дом, реально еще не разделенный, загорелся.
«Архитекторы перестройки» притворно удивлялись: как это все взорвалось? Говорили, что всему причина – межэтнические противоречия, а перестройка лишь освободила их из под гнета режима, и это хорошо! По этой логике, дом сгорает потому, что деревянный, а не потому, что какой-то негодяй плеснул керосина и подпалил. Поджигатель, мол, лишь освободил свойство дерева гореть.
Говорят, прежний режим «подавлял противоречия». Да, подавлял – ив мыслях ни у кого не было создать организацию для убийств по национальному признаку. Но для того существует власть, чтобы подавлять разрушительные импульсы поджигателей, которых всегда можно нанять в любом народе. Эту важнейшую функцию советский режим выполнял неплохо – он представлял собой систему с отрицательной обратной связью по отношению к межнациональным (и многим другим) конфликтам. Каждый конфликт (и даже случайная вспышка противоречий) запускал экономические, культурные и репрессивные механизмы, которые или конструктивно разрешали этот конфликт, или подавляли его острые проявления.
Что же мы имеем взамен? Демократия «раскрепостила» прежде всего именно поджигателей (так же, как в экономике – воров). Они провели серию пробных акций и поняли, что поджог разрешен, все блокирующие механизмы ликвидированы. В СССР была создана система с положительной обратной связью относительно конфликтов. Каждое противоречие, вырождающееся в конфликт, благодаря культурным, экономическим и репрессивным действиям системы стало автокаталитически разрастаться. Если прежняя система автоматически тормозила и гасила конфликты (независимо от личных качеств и ресурсов отдельных начальников), то нынешняя с такой же неуклонностью и автоматизмом конфликты разжигает. Не предусмотрели?
В результате восьми лет кропотливых совместных усилий поджигателей и «непредусмотрительных» чиновников (а не потому, что «дом был деревянный») народы оказались в разрушенной стране с разгорающимся пламенем межнациональных войн, потоки беженцев и массовые страдания.
Это знание, накопленное в Российской Империи и в СССР, сегодня необходимо – несмотря на то, что опыт 20-х годов не может быть применен в нынешних условиях. Важны не рецепты, а методология подхода к проблеме. Мы, например, почти не обращали внимания на тот смысл, который придавался социальной идее как средства ослабления власти национальных элит. Националисты не могли ничего противопоставить сплачивающей силе идеи союза «трудящихся и эксплуатируемых масс» всех народов России. А в практике государственного строительства СССР удалось добиться сосредоточения реальной власти в центре с таким перевесом сил, что вплоть до 80-х годов власть этнических элит была гораздо слабее центра.
Перестройка на десять лет лишила страну пространства для спокойных развернутых рассуждений. По мере угасания антисоветского психоза оценки становятся разумнее. В работе конца 1997 г. в «демократической» газете уже читаем такое суждение: «В национальном смысле коммунисты не только остановили хаотический распад России, но и воссоздали единство и территориальную целостность страны, мобилизовали народ на построение великой державы, хотя и тираническим путем. Красная Империя стала иным способом существования Империи Белой» [123].
Надо учесть и оценки западных ученых, которые изучали историю национально-государственного строительства СССР. Согласно их оценкам, модель Советского Союза была творческим достижением высшего класса [52] . Укротить на целый исторический период силу радикального национализма – это труднейшая задача, которую в тот период советское руководство решило, и сегодня сваливать на него вину за то, что в 80-е годы удалось вновь разжечь этот радикальный национализм, чтобы разрушить СССР, – признак упадка нашей общественной мысли.
К. Янг пишет о «судьбе старых многонациональных империй в период после Первой мировой войны»: «В век национализма классическая империя перестала быть жизнеспособной формой государства… И только гигантская империя царей оказалась в основном спасенной от распада благодаря Ленину и с помощью умелого сочетания таких средств, как хитрость, принуждение и социализм…
Первоначально сила радикального национализма на периферии была захвачена обещанием самоопределения и затем укрощена утверждением более высокого принципа пролетарского интернационализма, с помощью которого могла быть создана новая и более высокая форма национального государства в виде социалистического содружества» [124, с. 95–96].
Даже сегодня, на антисоветской волне, социологи отмечают тот факт, что нынешняя Российская Федерация унаследовала от советской системы прочный фундамент для сборки современной гражданской нации – прочнее, чем у моноэтнической Польши. Этот фундамент, однако, находится под угрозой. Е.Н. Данилова пишет: «Россия, будучи преемницей Советского Союза, идеалами гражданского проекта которого восхищались западные мыслители, в определенном смысле обладала более модернизированными по сравнению с Польшей позициями: у россиян были все предпосылки идти по пути современной общегражданской идентичности. Однако, вместо того в России может наметиться тенденция замыкания в этническом или местном сообществе» [125].
Итак, страну собрали как Советский Союз. Исходили при этом из реальных обстоятельств. Так была решена главная проблема момента – закончить Гражданскую войну и снова собрать историческую Россию в одну страну. Это соответствует одному из главных правил здравого смысла – каждое поколение должно решать ту критическую задачу, что выпала на его долю. Понятно, что при такой сборке страны были заморожены и преобразованы проблемы, «посеянные» в Российской империи. Их урожай пришлось собирать будущим поколениям – в 80-е годы XX века. В решении этих проблем наши поколения оказались несостоятельны.
В России начала XX века капитализм «посеял» потенциал политизированной этничности, который со временем и при определенных условиях мог вырасти до непредсказуемых размеров. Так оно и вышло – никто не мог даже в середине 80-х годов предсказать, что через три года начнется война между Советской Арменией и Советским Азербайджаном. Это был провал обществоведения, но теперь-то надо учесть результаты последующего анализа.
Политика форсированной индустриализации и советская практика укрепления традиционного «семейного единства» тормозили развитие национализма в союзных республиках. Действовала большая система разнонаправленных сил, и этой системой было нужно и можно управлять. В течение полувека этой системой управляли умело и в целях укрепления Союза, а с середины 80-х годов – в целях расчленения Союза (или катастрофически неумело). В этом суть дела.
Как любая большая система, нация может или развиваться и обновляться, или деградировать. Стоять на месте она не может, застой означает распад соединяющих ее связей. Если это болезненное состояние возникает в момент большого противостояния с внешними силами (вроде холодной войны), то оно непременно будет использовано противником, и всегда у него найдутся союзники внутри страны.
В СССР этичность занимала в сознании людей небольшое место – мысли и чувства были заняты теми перспективами, которые открывал прогресс общества во всех его проявлениях. Социальная и географическая мобильность, доступ к учебе, творчеству, культурным ресурсам не побуждал людей к тому, чтобы замкнуться в своем этноцентризме. Как писал A.C. Панарин, «парадокс коммунизма состоял в том, что он подарил «советскому человеку» юношеское прогрессистское сознание, преисполненное той страстной веры в будущее, которая уже стала иссякать на Западе. Молодежь всех советских республик принадлежала не национальной традиции – она принадлежала прогрессу» [55, с. 170].
Как только идея прогресса и единое социалистическое содержание национальных культур в СССР были в конце перестройки «репрессированы» идеологически, а затем и лишились своих политических и экономических оснований, на первый план вышла агрессивная политизированная этничность, и «архитекторы» взорвали ее мину под государственностью. Уничтожение социальной основы, на которой собиралась «семья народов» («приватизация» в широком смысле слова), разрушило все здание межнационального общежития. Сохранение его остатков в «постсоветских государствах» обеспечивается сохранением остатков советской системы. Таким образом, государство и население нынешней России оказались перед реальной угрозой обрушения страны как дома множества народов. Предотвращение этой угрозы или смягчение последствий катастрофы зависит от разумности стратегических решений и способности их реализовать.
Кратко вспомним этапы созревания этой угрозы. Решение перенести главное направление информационно-психологической войны против СССР с социальных проблем на сферу межнациональных отношений было принято в стратегии холодной войны в 70-е годы. Но шоры исторического материализма не позволили советскому обществу осознать масштаб этой угрозы. Считалось, что в СССР «нации есть, а национального вопроса нет».
Антисоветские революции в СССР и в Европе, сходная по типу операция против Югославии в большой мере опирались на искусственное разжигание агрессивной этничности, направленной против целого. Технологии, испытанные в этой большой программе, в настоящее время столь же эффективно применяются против постсоветских государств и всяких попыток постсоветской интеграции. Более того, они взяты на вооружение в планах по устройству Нового мирового порядка. Автор нашумевшей книги-пророчества «Столкновение цивилизаций» С. Хантингтон пишет: «Наиболее масштабные, важные и опасные конфликты произойдут не между социальными классами, не между бедными и богатыми, а между народами различной культурной идентификации» [126].

В 70-е годы возник альянс антисоветских сил в СССР и его геополитического противника в «холодной войне». В годы перестройки уже с участием властной верхушки КПСС по советской системе межнациональных отношений были нанесены мощные удары во всех ее срезах – от хозяйственного до символического. Были использованы инструменты всех больших идеологий – либерализма, марксизма и национализма.
Рупором идеи разрушения Советского Союза стал А.Д. Сахаров. Предложенная им «Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии» (1989) означала расчленение СССР на полторы сотни независимых государств. Например, о нынешней РФ в ней сказано (ст. 25): «Бывшая РСФСР образует республику Россия и ряд других республик. Россия разделена на четыре экономических района – Европейская Россия, Урал, Западная Сибирь, Восточная Сибирь. Каждый экономический район имеет полную экономическую самостоятельность, а также самостоятельность в ряде других функций» [39, с. 272]. Примечательно, что в этой «конституции» Северный Кавказ в Россию не включен – он входит в «ряд других республик».
В «Предвыборной платформе», которую Сахаров опубликовал 5 февраля 1989 г., было выдвинуто такое требование: «Компактные национальные области должны иметь права союзных республик… Поддержка принципов, лежащих в основе программы народных фронтов Прибалтийских республик». Помимо полной (!) экономической самостоятельности эти «области» и даже части «республики Россия» должны были получить свои силовые структуры – предполагалась не только политизация этничности, но и ее вооружение.
Вот ст. 20 «конституции» Сахарова: «Вооруженные силы формируются на основе Союзного договора… республика может иметь республиканские Вооруженные силы или отдельные рода войск, которые формируются из населения республики и дислоцируются на ее территории». А вот ст. 23: «Республика имеет собственную, независимую от Центрального Правительства систему правоохранительных органов (милиция, министерство внутренних дел, пенитенциарная система, прокуратура, судебная система)» [39, с. 270–271].
В информационно-психологической подготовке политических акций принял участие весь цвет либерально-демократической элиты. Вот несколько кратких утверждений из огромного потока программных сообщений в широком диапазоне авторов. Историк Юрий Афанасьев: «СССР не является ни страной, ни государством… СССР как страна не имеет будущего». Советник президента Галина Старовойтова: «Советский Союз – последняя империя, которую охватил всемирный процесс деколонизации, идущий с конца II мировой войны… Не следует забывать, что наше государство развивалось искусственно и было основано на насилии» [53] .
Историк М. Гефтер говорил в Фонде Аденауэра об СССР, «этом космополитическом монстре», что «связь, насквозь проникнутая историческим насилием, была обречена» и Беловежский вердикт, мол, был закономерным. В. Новодворская: «Может быть, мы сожжем наконец проклятую тоталитарную Спарту? Даже если при этом все сгорит дотла, в том числе и мы сами» [54] . Писатель А. Адамович заявлял на встрече в МГУ: «На окраинах Союза национальные и демократические идеи в основном смыкаются – особенно в Прибалтике».
Довольно быстро обнаружилось, что подрыв легитимности Советского Союза предполагал свое продолжение в форме отрицания и постсоветской России. В 1992 г. популярный в кругах реформаторской элиты журнал «Век XX и мир» опубликовал большую концептуальную статью В. Каганского «Российское пространство: части сильнее целого». В ней сказано: «Советский Союз был не столько государством, сколько способом временной организации пространства, обреченного на распад. Воспреемство Россией наследства СССР – наследование его судьбы. В России есть печатный станок обесценивающихся рублей и неисполняемых указов, военное командование с массой атомных бомб. Кроме того – масса надежд, мифов и претензий. Больше, в сущности, нет ничего. Нет общего пространства нормы, закона, власти, силы, валюты, идеи… На административные ячейки распадается не Россия, но лишь одноименная административная ячейка бывшего СССР» [127].
Вспомним первые этапы реализации доктрины развала СССР во время перестройки. В июне 1987 г. Европарламент учредил «День памяти жертв геноцида в Армении». Началась череда торжественных церемоний в Ереване. К этому были приурочены публикации писателей 3. Балаяна и С. Капутикян, в которых ненависть к туркам переносилась на соседей-азербайджанцев, которых называли не иначе, как «турками». Готовился кровавый конфликт – самое сильное средство разрушения межнациональных отношений.
Генерал-майор КГБ B.C. Широнин, направленный в зону конфликта, пишет: «Первый сигнал к волнениям в Карабахе поступил к нам «из-за бугра». Академик Абел Аганбегян в середине ноября 1987 года во время приема, устроенного в его честь Армянским институтом Франции и Ассоциацией армянских ветеранов, выразил желание узнать о том, что Карабах стал армянским. Кроме того, в Москве широко распространились слухи о том, что Аганбегян сослался на свою беседу с Горбачевым, в которой всемогущий генсек ЦК КПСС якобы сказал, что Карабах будет передан Армении. Поразительно, несмотря на этот чрезвычайно устойчивый слух, ни тогда, ни позже, даже в разгар карабахской войны, Горбачев ни прямо, ни косвенно его не опроверг…
Заявление Абела Аганбегяна мгновенно стало центральной темой для многих зарубежных армянских газет и журналов, для радиостанции «Айб» в Париже, а также армянских редакций радио «Свобода», «Голос Америки» и других… В результате прозвучавший в далеком Париже призыв к беззаконию стал по сути началом карабахского конфликта» [128, с. 256–257].
В Москве идею «принадлежности Карабаха к Армении» сразу поддержал Сахаров. В письме Горбачеву он потребовал передачи ИКАО в состав Армении и начал кампанию в прессе. Одновременно были созданы условия для вооружения боевиков Народного фронта Азербайджана [55] .
Возбуждая агрессивную этничность, антисоветская интеллигенция заведомо жертвовала демократическим проектом – она открывала путь этнократическим режимам. В 1991 г. был проведен референдум с провокационным вопросом – надо ли сохранять СССР. До этого сама постановка такого вопроса казалась абсурдной, а теперь сам президент заявил, что целесообразность сохранения СССР вызывает сомнения и надо бы этот вопрос поставить на голосование.
76 % проголосовавших высказались за сохранение Советского Союза. В республиках со сложным этническим составом ценность СССР, ощущалась особенно остро. В Узбекистане в референдуме приняли участие 95 % граждан, из них за сохранение Союза высказались 93,7 %, в Таджикистане явка была 94 %, «да» сказали 96 %.
Но против СССР проголосовала элита двух столиц. В западной прессе советник Ельцина Эмиль Пайн в статье «Ждет ли Россию судьба СССР?» объяснил: «Когда большинство в Москве и Ленинграде проголосовало против сохранения Советского Союза, оно выступало не против единства страны, а против политического режима, который был в тот момент. Считалось невозможным ликвидировать коммунизм, не разрушив империю» [129].
Ничего умнее не мог придумать. Что за «коммунизм» надо было ликвидировать – коммунизм Сталина? Нет – Горбачева и Яковлева. Знали Пайн и «большинство в Москве», что от коммунизма у того «политического режима» осталось пустое название, он и так бы через пару лет его сменил. Голосовали именно против Союза и его жизнеустройства.
В книге «Есть мнение» из опросов 1989–1990 гг. делается вывод, что политизация этнического чувства была еще очень слабой: «Наибольшую значимость этих вопросов выразило население Прибалтийских республик (максимальное значение – 23 %, минимальное – Украина – 6 %)… [На Украине] кроме гуманитарной интеллигенции (писателей, журналистов, педагогов) этими вопросами мало кто встревожен… Проблематика «крови и почвы» волнует преимущественно националистические почвенные группы. В целом это маргинальные группы, довольно оппозиционно настроенные к существующей официальной власти и ее планам… В целом их позиция мало значима для основной массы населения (на Украине этот пункт анкеты получил наименьшее число голосов – 1 %; близкие данные по Казахстану – 2 %)» [130, с. 198–199].
Немалую роль тут сыграли и «патриоты», отвергавшие имперское устройство России. Они пытались доказать, что нерусские народы Российской империи, а затем СССР, истощают жизненные силы русского народа – грубо говоря, «объедают» его. Представители «белого» крыла высказывали совершенно те же тезисы, что и крайняя западница Г. Старовойтова (иногда совпадение у них почти текстуальное).
Так, сразу после роспуска СССР в Беловежской пуще И.Р. Шафаревич выступил с большой статьей «Россия наедине с собой» [131], где высоко оценил эту акцию, которая принесла народу такие беды. Кстати, прежде ни монархисты, ни белые, ни красные не считали что Россия «наедине с собой» расположена на территории нынешней РФ.
Что же хорошего видит И.Р. Шафаревич в уничтожении СССР? Прежде всего, разрыв связей с большими нерусскими народами. Он пишет: «Мы освободились от ярма «интернационализма» и вернулись к нормальному существованию национального русского государства, традиционно включающего много национальных меньшинств». Неправда! Мы ни к чему не «вернулись», а переброшены в новое для России состояние. «Ярмо интернационализма» возникло вместе с Киевской Русью, в нее изначально собирались этнически разные племена. Князь Игорь, герой русского эпоса, по крови – на три четверти половец. Лозунг «нормального национального русского государства» – призыв к уничтожению исторической России.
И.Р. Шафаревич отвергает сложившийся за века принцип построения России и предлагает взять за образец «нормальные» государства Запада (ведь, наверное, не Заир): «На месте СССР, построенного по каким-то жутким, нечеловеческим принципам, должно возникнуть нормальное государство или государства – такие, как дореволюционная Россия и подавляющая часть государств мира».
Кому он это говорит? Дореволюционная Россия по своему устройству вовсе не была похожа ни на «подавляющую часть государств мира», ни на «нормальное национальное государство». Она была многонациональной империей, при этом непохожей на другие, колониальные империи. И вообще, ничего «нормального» в государственных устройствах нет ни в США, ни в Германии, ни в Монако – тип государства вырастает не логически, по какому-то шаблону, а исторически, несет множество уникальных черт.

Философию и технологию развала Союза надо понять, поскольку Российская Федерация по своему национально-государственному типу – тот же Советский Союз, только поменьше. Никуда не делись ни философия развала, ни сами философы. Леонид Баткин, «прораб» перестройки, в 1991 году, напомнил своим соратникам: «На кого сейчас рассчитана формула о единой и неделимой России? На неграмотную массу?..»
После ликвидации СССР антисоветский сепаратизм продолжал питать антироссийский национализм элиты республик. Он продолжает оставаться важным фактором в системе угроз для России, и его изучение остается актуальной задачей. Каковы достижения противников России на этом фронте?
Им удалось произвести два стратегических прорыва. Во-первых, политизированное этническое сознание нерусских народов в большой мере было превращено из « русоцентричного » в этноцентричное. Ранее за русским народом безусловно признавалась роль «старшего брата» – ядра, скрепляющего все народы страны. С конца 80-х годов, наоборот, прилагались огромные усилия, чтобы в нерусских народах разбудить «племенное» сознание – этнический национализм, обращенный вспять, в мифический «золотой век», который якобы был прерван присоединением к России. Это резко затрудняет восстановление испытанных веками форм межнациональных отношений, создает новые расколы, замедляет преодоление кризиса из-за нагромождения новых, необычных задач.
Во-вторых, «социальные инженеры», которые сумели настроить национальные элиты против союзного центра и добиться ликвидации СССР, взрастили червя сепаратизма, который продолжает грызть народы постсоветских государств. Разделение СССР как государства советского народа резко ослабило связность и тех осколков, которые возникли после его развала. Та трещина, которая прошла по Украине, говорит о беде, зреющей во многих народах. Ведь соблазн разделения идет вглубь, и даже народы, давным-давно осознавшие себя едиными, начинают расходиться на субэтносы.
Ослабление связности регионов. Этот процесс разделяет не только этнические общности, но и большие народы по административным единицам – регионам . Механизм разделения многообразен. В ходе общего обеднения большинства населения России резко усилилось расслоение регионов по доходам населения. Одним из принципов советской социальной политики было постепенное выравнивание регионов по главным показателям благосостояния. Входе реформы региональная дифференциация резко усилилась. Нарушились устоявшиеся, стабильные соотношения в социальных индикаторах разных республик, краев и областей Федерации. В 1990 г. максимальная разница в среднедушевом доходе между регионами РСФСР составляла 3,53 раза. В 1995 г. она выросла до 15,6 раза, а в 2006 г. составила 10,2 раза и колеблется на этом уровне.
Да, положение улучшается, но стабилизация происходит на уровне, несовместимом с единством страны. Какова же программа действий государства? Зимняя олимпиада, свободные экономические зоны… а в Ингушетии 70 % населения – безработные. Какой тип культуры там вызревает? Свяжет ли Ингушетию со страной Интернет, который там проводят в каждую школу?
Связующая сила национальной информационной системы резко ослабла уже просто из-за распада материально-технической базы этой системы. Это наглядно происходит в системе СМИ. Иногда говорят, что современные нации создал «печатный станок» – прежде всего, центральные газеты, позволяющие одновременно на всей территории страны давать людям пакет важной для всех информации. Реформа первым делом ликвидировала эту «скелетную» систему, превратив главные газеты в торговцев, конкурирующих на рынке. Кроме того, был сразу резко сокращен доступ основной массы населения к газете – разовый тираж газет на душу населения сократился в России в 7 раз.
Но главное, газеты, якобы подчиняясь диктату рынка, стали нагнетать информацию, углубляющую все трещины и расколы, возникшие в обществе. Особенно это касается межнациональных отношений. Тут, как выражаются социологи, в СМИ господствует «язык вражды». В одном и том же номере науськивают подростков на «лиц кавказской национальности» – и представляют спровоцированных подростков «русскими фашистами».
Каковы тенденции в техносфере? Ведь она играет важнейшую роль в соединении людей и территорий. Большие технические системы – транспортные, энергетические, информационные, делают организм страны единым, как кровеносная система человека. В целом, мы видим деградацию систем, которые служили всем людям, и оживление той их части, которая обслуживает меньшинство.
Слабеет общественный транспорт – укрепляется парк личных автомобилей; в 4 раза сократились авиаперевозки пассажиров внутри России – но взмыли вверх перевозки в дальнее зарубежье; почта стала людям не по карману – но растет Интернет-сообщество. По российским рекам, которые соединяли десятки тысяч деревень и городков, поток пассажиров сократился в 5 раз. Не связывают теперь реки наши села и города. Сколько мы слышим о строительстве дорог – как будто и впрямь у нас строительный бум. Наконец-то! Но ведь в 1991 г. было построено 43 тыс. км дорог, а в 2005 г. 2 тысячи! И это число почти не растет.
Вещь банальная – пространственная связность страны. Наблюдается деградация не только общежития «большого народа», но и крупных этнических общностей – таких народов, как, например, мордва или чуваши. Так, мордовское национальное движение раскололось на эрзянское и мокшанское. Поначалу, в середине 90-х годов, это приняли как «политическое недоразумение». Но радикальные националисты заявили, что мордвы как этноса не существует и надо создать эрзяно-мокшанскую республику из двух округов. При переписях многие стали записывать свою национальную принадлежность посредством субэтнических названий.
Чуть позже похожие процессы начались среди марийцев – при переписи 2002 г. 56 тыс. назвали себя «луговыми марийцами», а 19 тыс. – «горными». Горные были лояльны властям Республики Марий Эл, а остальные ушли в оппозицию. В том же году одно из движений призвало северных коми при переписи записаться не как «коми», а как «коми-ижемцы». Половина жителей Ижемского района последовала этому призыву.
Проявились сепаратистские поползновения местных элит и в областях, населенных русскими. В октябре 1993 г. Свердловская область приняла конституцию Уральской республики, такое же намерение высказывалось в Вологодской области. Это были пробные шары – поддержки населения эти маневры не получили, и о них предпочли забыть.
Огромный регресс означало установление этнократических режимов. Они сразу разорвали множество связей, скреплявших межэтническое общежитие, культурные и хозяйственные отношения между народами, саму систему информационных каналов, соединявших этносы в нацию. В качестве признака этнократии называют сверхпредставительство на ключевых позициях в управлении народов, давших название республике. Так, в Адыгее, где адыги составляли 20 % населения, они занимали 70 % руководящих постов. Это, в общем, ведет к снижению уровня управления в экономике.
Возникают и территориальные претензии к соседним народам. Для этого используются исторические (часто «удревненные») источники, даже риторика социального и этнического расизма. Сэтнократических позиций иногда выступают политические деятели национальных территорий, богатых нефтью и газом, пытаясь под лозунгами защиты своих народов получить какие-то преимущества в своих групповых интересах. Этническая окраска часто лишь маскирует эти интересы, но при этом усиливает их деструктивный характер.
Связность России ослабевает в результате «лингвистического национализма» – этнократических манипуляций с языком [56] . В некоторых республиках делались попытки перевести письменность с кириллицы на латинский алфавит или придать языку титульного народа статус государственного. По данным переписи 1989 г., в Хакасии на русском языке свободно говорило 91 % населения, а на хакасском 9 %. Тем не менее, в 90-х годах была сделана попытка вести школьное обучение на хакасском языке. Попытка не увенчалась успехом, как и аналогичная попытка с коми-пермяцким языком. Все это может показаться мелкими проявлениями дискриминации, но эти мелочи подтачивают межнациональные связи.
Еще один механизм демонтажа народов (в том числе русского) – конструирование региональной этничности. Выше уже говорилось об этническом разделении «горных» и «луговых» марийцев, о попытках выделить из народа коми население одного района (коми-ижемцев). Усилия в этом направлении не прекращаются. Так, в октябре 2006 г. в Ростовском государственном (!) университете прошла международная конференция, посвященная проблеме «формирования южнороссийской идентичности». Она была организована Американским советом научных сообществ и Международной гуманитарной школой. Спонсорами выступали организации США. Докладчики с Украины и из Польши обсуждали способы расколоть единое русское сознание [132].
В данном случае объектом было население юга России, но «региональная идея» обсуждается и в других местах. В Российском статистическом ежегоднике 2007 г. в списке национального состава России появилось два новых народа, отщепившихся от русских – поморы и казаки. Произошло этническое самоопределение достаточно большой части двух региональных общностей, чтобы официально внести их в список народов и народностей.
Вот, 25 декабря 2009 года состоялся Съезд поморского народа. Активист поморского движения A.B. Беднов, член Союза журналистов России, рассказывает об успехах движения – Новый год (Поморское Новолетие) теперь справляют 14 сентября, словарь поморского языка «Поморьска говоря» выдержал два издания, работает поморский народный театр «Сугревушка». В то же время он признает: «Не решен главный вопрос – придание поморам статуса коренного малочисленного народа».
Понятно, что у условиях кризиса такой статус дает общности некоторые льготы. Но при этом такое региональное движение неизбежно сдвигается на позиции мультикультурализма, которое для нынешней России таит большие риски. A.B. Беднов так и оправдывает планы движения: «Все это – в русле общеевропейского процесса: громко заявляют о себе силезцы в Польше, шотландцы, валлийцы и корнуэльцы в Великобритании, ломбардцы в Италии, андалузцы в Испании и т. д. Это – ренессанс тех народов, которые ранее были отодвинуты на обочину истории и теперь громко напоминают о своем существовании… Думаю, что евразийский регионализм должен развиваться в конструктивном сотрудничестве с европейским» [133].
Программы по изменению этнического самосознания региональных общностей обычно являются лишь прелюдией к действиям в плане того или иного сепаратизма. Так, в начале 2008 г. казаки Нижне-Кубанского казачьего округа грозили отказом от российского гражданства [134]. Они мотивировали это коррупцией в Ставропольском крае, однако для выбора столь необычной формы протеста надо было сначала разогреть «политизированную этничность».
В июне 2007 года лидер «Областнической Альтернативы Сибири» М. Кулехов опубликовал на весьма посещаемом московском интернет-сайте обзор под заглавием: «Доживет ли Российская Федерация до 2014 года?» В разделе « Что такое « сибирская нация » ?» автор пишет : «По данным социологических опросов, проведенных в Иркутске и Братске иркутским рейтинговым агентством «Кто есть кто», за автономию Сибири выступают около 60 % опрошенных, за ее государственную независимость – около 25 %. На вопрос «кем вы себя считаете – «россиянином», «русским» или «сибиряком» 80 % ответили – «сибиряком», и лишь 12 % – «русским». При этом от трети до половины иркутян имеет бурятские или тунгусские корни. Можно вспомнить, что когда-то Забайкальское казачье войско на 80 % состояло из бурят, и его составе были еще «конные тунгусы», напоминает Кулехов. Лидер ОАС считает себя именно сибирским националистом» [135].
Это – типичная конструктивистская программа «переформатирования» этнического сознания людей. Сибиряков, которые уже более полутора веков осознают себя русскими, побуждают искать «бурятские или тунгусские корни» их предков. Рядом такие же конструктивисты призывают бурят признать себя вовсе не бурятами, а потомками гуннов. В 2004 г. в статье «Потомки гуннов – объединяйтесь!» сообщалось: «Гуннский международный фонд – общественно-культурная организация, действующая в Бурятии, выступила с инициативой создания Союза гуннских родов Забайкалья. Члены фонда… считают, что только в Бурятии насчитывается 24 рода, которые ведут свою историю с эпохи гуннского царства» (см. [136]). Все это – элементы большой культурно-психологической операции по хаотизации этнического сознания населения нынешней России и демонтажа всей системы совместного проживания людей на ее территории. Это – большая война нового типа, к которой российское общество и государство не готовы и не готовятся .
Следует учесть, что все эти эпизоды возникают на фоне постоянного давления извне (со стороны США и Евросоюза) с требованием к России расширить права регионов и национальных меньшинств, снизить уровень централизации и «имперских» тенденций. Эти «геополитические партнеры» желают от России децентрализации и разрыхления, ослабления связности страны. Это – ползучая реализация доктрины Бжезинского, который заявлял о необходимости превращения России в «свободную конфедерацию, состоящую из европейской части, сибирской и дальневосточной республик».
Как мы видели со времен перестройки, все западные инициативы в отношении России быстро получают организационную базу и информационную поддержку внутри самой России. Участвующие в этих программах организации поддерживают нужный тонус сепаратизма и в этнических, и в региональных общностях. Упомянутый выше М. Кулехов «от имени сибиряков» заявляет: «Мы этого [распада России] не боимся… Нас пугают тем, что, отделившись, Сибирь станет частью Китая. Но мы и так колония, нам ли бояться Поднебесной? Это все равно, что тонущего пугать водой».
Установки «Областнической Альтернативы Сибири» он излагает так: «Мы не призываем к вооруженной борьбе, партизанщине и тому подобному. Боремся пока в рамках действующего законодательства. Статья 3-я Конституции РФ говорит: «Народ является единственным источником власти». Другая статья – что международные договоры и соглашения имеют приоритет перед национальным законодательством. А ведь существует резолюция Генеральной ассамблеи ООН № 1514 о самоопределении колониально зависимых стран и народов. Сибирь как колония России имеет право на самоопределение вплоть до отделения» [135].

Продолжение следует.

0

11

Заметим, что в работе по разделению России активно участвуют те же политические силы, которые в конце 80-х годов трудились над расчленением СССР – «империи зла». В программном заявлении предвыборного блока «За родное Приангарье», созданного в 2004 г. региональными отделениями СПС и Народной партии, говорилось: «У нас, сибиряков – пенсионеров и предпринимателей, учителей и офицеров – есть общие враги. Это те, кто вывозит заработанный в Сибири капитал за ее пределы. Наша сибирская земля велика и обильна. Пора вернуть эту землю себе!» [134]. Очевидно, что интеллектуалы из Союза правых сил прекрасно понимали, что выдвигают банальный демагогический лозунг всех сепаратистов. Наверное, им и самим было противно говорить столь низкопробные вещи, но служба есть служба.
Сепаратистские настроения региональных элит подогревают деятели Евросоюза. В. Жискар дЭстен писал в своей книге (2000 г.): «Судьба России на геополитической карте еще не зафиксирована. Ее западная часть явно европейская. Но новый русский национализм, обостренный чувством потери статуса военной супердержавы, не готов отказаться от контроля над своими огромными азиатскими владениями, от Урала и до Тихого океана» (цит. в [134]). Эта «неготовность» России отказаться от Сибири представляется как временная, обусловленная уязвленным национализмом.
Для провокационных демаршей используются культурные мероприятия типа фестивалей и «съездов». В июне 2008 г. в Ханты-Мансийске прошел V Всемирный конгресс финно-угорских народов. Президент Эстонии в присутствии президента Д.А. Медведева обратился к представителям российских народов: «Наши поэты мечтали об эстонском государстве. И мы сделали выбор в пользу свободы и демократии. Многим финно-угорским народам еще предстоит сделать такой выбор» [134]. Это – лишь открытые публичные акции для постоянного поддержания напряженности. Но главная работа с «местными кадрами» ведется негласно и в деловом режиме. Она получает интеллектуальную и организационную поддержку и внутри России.
Активной интеллектуальной группой, которая разрабатывает проекты «региональной перекройки» России, стал Центр стратегических исследований Приволжского федерального округа (ЦСИ ПФС). В 2000 г. он представил доклад «На пороге новой регионализации России». В нем выдвигается идея разорвать территорию старой России на манер «архипелагов», придав ей «лоскутный» характер – так, якобы, строится ныне «Европа регионов» (или даже «Европа самоопределившихся муниципий») [57] .
Эту идею поддерживает и Всемирный банк в его «Докладе об экономике России» (2005), который советует России перейти к этой «новой региональной политике при значительной элиминации роли государства» даны.
В докладе ЦСИ ПФС «Россия: принципы пространственного развития» (2004 г., ред. В. Глазычев и П. Щедровицкий) изложена стратегическая доктрина кардинального изменения всей системы расселения людей и размещения «производительных сил» на территории России. Здесь мы коснемся только предложений, непосредственно касающихся темы этой главы.
Начинается доклад с туманного предупреждения: «Множество западных источников указывают на относительное сокращение роли национальной государственной машины». Эти указания «западных источников», представленные как некий глас свыше, принимаются как исходный постулат Доклада [58] .
Предлагая принципы тотальной переделки пространства России, авторы постоянно ссылаются на опыт Запада и его окраин (Австралии и Канады). Но при этом они признают, что критерии подобия между Россией и этими образцами не соблюдаются. В Докладе сказано: «Исторический процесс формирования ландшафта России имеет лишь сугубо поверхностные признаки подобия с другими территориальными системами, будучи доказуемо уникальным. Мера одновременного разнообразия как ландшафтов, так и этноконфессиональной конструкции российского государства значительно превышает аналогичные характеристики иных государственных образований».
Но если есть «лишь сугубо поверхностные признаки подобия», зачем же вы нам суете как образец?
Вот как видят переформатирование России проектировщики ЦСИ ПФО: «Есть основания прогнозировать следующие изменения. Окончательное исчезновение останцев традиционной русской деревни в ее искаженном советской эпохой формате – повсеместно, за исключением Краснодарского и Ставропольского краев, где можно ожидать формирования агроиндустриальной схемы, управляемой крупными холдингами, базирующимися на сращении банков и региональной власти… В русских областях, в отсутствие (маловероятного) притока иммигрантов из дальнего зарубежья, необходимо предвидеть исчезновение одного малого города из трех, так как на них всех не хватит населения… Исчезновение русского сельского населения должно способствовать усилению традиционалистских рисунков в региональной культуре за счет дальнейшей этнизации региональных элит» [137].
В этнической плоскости главное утверждение касается русского населения: «Окончательное исчезновение останцев традиционной русской деревни… – повсеместно, за исключением Краснодарского и Ставропольского краев… Исчезновение русского сельского населения… за счет дальнейшей этнизации региональных элит».
Это – беспрецедентная в истории идея радикальной переделки межнационального общежития путем своеобразной «этнической чистки» всей сельской местности страны. «Исчезновение русского сельского населения» – вот какие «принципы пространственного развития» вынашиваются в российских центрах стратегических исследований! Какого же результата ждут стратегические исследователи от «дальнейшей этнизации региональных элит»?
Что происходит в среде экспертов государства российского?
Предлагаемый принцип межэтнического общежития называется апартеид. Мы не имеем в виду его одиозные формы, как в ЮАР. В данном случае речь идет о сельских поселениях. Русские оттуда перемещаются в города, а в сельской местности остаются нерусские народы. Как в Латинской Америке – в городах европейский модерн, а в сельской местности – традиционалистские индейские общины.
Надо подчеркнуть, что авторы Доклада видят стратегическое развитие России не как соединение всего населения в полиэтническую гражданскую нацию, а именно как цивилизационное разделение русского и нерусских народов. В их представлении ликвидация «останцев» русской деревни «должна способствовать усилению традиционалистских рисунков в региональной культуре» [59] . Иными словами, модернизации подлежат крупные города, куда будет стянуто русское население из деревень и малых городов, а в «региональной культуре» произойдет отступление к традиционному обществу (точнее, архаизация) [60] .
Этот проект, видимо, поддерживается Минэкономразвития (что вряд ли возможно без благосклонного отношения Правительства). Вот сообщение прессы: «Количество малых и средних городов в России в течение ближайших нескольких десятков лет будет неуклонно сокращаться, сообщила министр экономического развития Эльвира Набиуллина на Московском международном урбанистическом форуме.
«Нам вряд ли удастся сохранить жизнеспособность всех малых передних городов. Убывание городов небольшого размера – это такая непреодолимая глобальная тенденция», – сказала она… Министр привела оценки некоторых экспертов, согласно которым поддержка неэффективных городов стоит стране около 2–3 % экономического роста ежегодно. В ближайшие 20 лет из малых и средних городов может высвобождаться и мигрировать в крупные города до 15–20 млн. человек» [138].
Отношения «Зоны развития» будут, по мнению авторов проекта, соотноситься с остальной территорией России как метрополии с колонией. Они ставят такую задачу: «Наращивание различий между территориями – как на межрегиональном, так и на внутрирегиональном уровне. Это позволит сохранить потенциал экономического развития, который поддерживается значительным различием на большом пространстве. Мировая деревня есть утопия социального равенства, следствием которого является социализм и далее – стагнация и упадок. Потенциал развития – в колонизационной (теперь экономической) политике. Различия между территориями мы должны рассматривать наподобие различий между метрополией и колонией, из которых теперь следует вывозить не столько людей, нефть, золото и алмазы, сколько знания и умения, чистоту и красоту природы».
«Вывозить красоту природы» – красиво сказано, но реальность колонизационной политики груба и жестока, красивыми словами ее не прикрыть. Авторы Доклада предлагают срочный и чрезвычайный проект перестройки всей страны по схеме «метрополия – колония». Для обеспечения устойчивости России они считают необходимым выделить в ней анклавы («зоны развития») с плотностью населения не менее 50 человек на 1 кв. км. Временной горизонт решения этой задачи – десятилетие, средства – радикальные, хотя авторы допускают, что они могут быть и ненасильственными.
В Документе сказано: « В ближайшие десять лет достичь подобной плотности можно только одним способом – осознанно пойти на депопуляцию периферийных районов в большинстве областей. При том, что средний эффективный радиус расселения вокруг малого города составляет порядка 50 км, достижение искомой плотности осуществимо на территории порядка 3 млн. кв. км, сосредоточенной вокруг примерно 400 городов, против сегодняшних 1080. Разумеется, приведенный выше усредненный расчет сугубо условен… Условностью, разумеется, является и игнорирование сложностей, сопряженных с выработкой и реализацией ненасильственных действий, необходимых для реконструкции системы расселения».
В принципе проект исходит из необходимости ликвидировать региональные национальные автономии, некоторые автономные республики предлагается устранить немедленно.
В документе сказано: «На среднесрочную перспективу вполне целесообразно сохранить границы субъектов федерации как учетных единиц – отчасти по сентиментальным соображениям, во избежание излишних социальных напряжений. Единственным исключением могут стать те регионы, где по малолюдству и наследуемой, затяжной экономической слабости сохранение самостоятельной канцелярии чрезмерно обременительно для федерального бюджета. Среди таких – Псковская и Новгородская области, Ульяновская и Пензенская области, Марий-Эл и, возможно, Удмуртия».

Поначалу казалось, что это мистификация или что это писал какой-то бесноватый прогрессор. Но сейчас угроза закрыть часть малых городов и переселить жителей в мегаполисы уже звучит с трибуны министров.
Этот Доклад важен как ясное представление проекта принципиальной перестройки межэтнического общежития России. Речь идет об историческом выборе, и все альтернативы должны обсуждаться и оцениваться. Нельзя делать вид, что подобные проекты не разрабатываются и не формируют средства их культурной и политической поддержки. Фигуры В. Глазычева и П. Щедровицкого, под редакцией которых был опубликован данный проект, являются известными и влиятельными в экспертном сообществе.
Пропускать мимо ушей такие вещи нельзя.

Глава 9 НАЦИОНАЛИЗМ И ПРОБЛЕМА СБОРКИ НАЦИИ

СМИ КАК ИНСТРУМЕНТ РАЗРУШЕНИЯ МЕЖНАЦИОНАЛЬНОГО ОБЩЕЖИТИЯ
В гл. 5 говорилось, что средством демонтажа советского народа стала информационно-психологическая война. Важным видом оружия в ней стали СМИ. Пока что российское общество и государство не имеют ни экономических, ни культурных, ни политических ресурсов, чтобы быстро и эффективно разрешить эту созданную реформой проблему. Ее недопустимо недооценивают – мол, мели, Емеля. Нет даже политической воли для того, чтобы ограничить или компенсировать контрпропагандой явно разрушительные действия значительной части СМИ и их заказчиков. Здесь мы говорим о том, как это повлияло и влияет на межэтнические отношения.
Вот вывод социологов: «В масс-медиа доминирует «язык вражды». Массированную пропаганду нетерпимости, агрессивности и ксенофобии, осуществляемую СМИ, назвали фактором проявления нетерпимости в России 40,9 % опрошенных в пяти городах России» [136].
Напряженность создавалась и влиятельными «интеллектуальными» передачами, например, передачей В. Познера «Времена» на 1-м канале телевидения. Здесь более или менее явно звучала лейтмотивом мысль, что русскому массовому сознанию присуща ксенофобия и чуть ли не расизм [61] .
Провокационный характер пропаганды проявляется уже в том, что СМИ гипертрофировали в массовом сознании уровень нетерпимости и масштабы конфликтов между этническими мигрантами и местным населением, навязывая массовому сознанию эту тему чуть ли не как главную в нашей национальной «повестке дня» и таким образом возбуждая этноцентричную сторону этого сознания. И те же самые СМИ настойчиво представляли практически все конфликты и случаи насилия, большинство которых происходит на экономической и бытовой почве, как следствие ксенофобии и этнической нетерпимости – создавая абсолютно ложный образ «русского национализма» и даже «русского фашизма», якобы поднимающегося из недр России. Последствия этой кампании обладают инерцией, и хотя она, кажется пошла на спад, мы еще долго будем испытывать ее последствия – если не лечить.
Вот общий вывод, в разной форме повторяющийся во многих работах социологов и этнологов: «Масс-медиа становятся едва ли не самым заметным системным фактором, провоцирующим межэтнические противостояния… Конфликтогенные публикации в печатных изданиях и соответствующие передачи в электронных масс-медиа становятся неизбежным спутником, а порой и причиной практически всех крупных межэтнических конфликтов на постсоветском пространстве» [139, с. 17].
Причина в том, что новый тип информационной среды как части всей созданной в ходе реформы социальной системы России моментально делает любой локальный конфликт предметом внимания почти всей совокупности людей, которые идентифицируют себя с вовлеченными в конфликт группами. Рыночные СМИ устроены так, что они раскручивают спираль конфликта. Они многократно усиливают этническую солидарность с конфликтующими группами и подавляют солидарность гражданскую. В результате огромные массы людей превращаются в «виртуальных» участников конфликта – вне зависимости от расстояния до зоны конфликта. Ксенофобия охватывает целые регионы и придает локальному конфликту, который без этого уже был бы разрешен, широкий характер.
Осенью 2003 г. был проведен детальный анализ публикаций за три месяца десяти самых многотиражных центральных изданий – пяти ежедневных и пяти еженедельных газет (понятно, что это – ведущие «демократические» издания). Все статьи, как-то связанные с этнической темой, оценивались по степени конфликтогенности согласно классификации и индикаторам, принятым в уголовном и гражданском праве. Беспристрастный отчет об этом исследовании [139] рисует картину преступной деятельности по стравливанию народов России. Одно дело, когда на глаза тебе попалась возмутившая тебя статья, и другое дело – увидеть подборку из десяти главных изданий. Впечатление исключительно тяжелое.
Поражает подлость участвующих в этой программе журналистов – они не могут не понимать, что делают. А редакторы ухитряются даже к безобидному информационному материалу придумать подлый заголовок и набрать его крупным жирным шрифтом – как в «Комсомольской правде» (4.06.2003) к статье М. Борисовой «Проституток и азиатов выгонят из Москвы». Примечательна изощренность, с которой негативные высказывания о каком-то народе вставляются в материал, никаким боком не связанный с этническими проблемами – есть, значит, «социальный заказ».
По словам автора исследования, «Московская правда» побила все рекорды среди десяти изученных изданий по числу публикаций, явно провоцирующих этническую вражду и ксенофобию» [62] . Корреспондент этой газеты Э. Котляр так пишет о трудовых мигрантах: «Москва буквально переполнена людскими отбросами со всего бывшего Союза. По большей части это масса отчаявшихся, изголодавшихся, доведенных до неистовства людей, способных за ничтожную добычу перерезать горло первому прохожему… «Басмачи» буквально наводнили Москву, пользуясь ее демократическим либерализмом, и отвечают на гостеприимство лютой средневековой ненавистью и завистью к ее жителям» (цит. в [140, с. 154]).
Начинаешь думать, что москвичей ждет какое-то возмездие за то, что вскормили таких «демократических либералов», как этот журналист.
Свою работу, разрушающую межнациональные (и неизбежно социальные!) отношения в России, многотиражные СМИ ведут упорно, не реагируя на разъяснения. После терактов, совершенных женщинами-самоубийцами, «Московский комсомолец» поучал: «А чтоб знать, кого бояться, необходимо запомнить, что шахиды это скорее всего: мусульмане, молодые, одинокие, получившие религиозное образование, скорее всего женщины, лишившиеся близких родственников» (цит. в [140, с. 138]).
Все эти приметы ложные. Данных о конфессиональной принадлежности смертниц газеты не имели, религиозного образования, по данным МВД, у них не было (было неполное среднее и среднее). Все они служили орудием в руках бандитов, многие были в состоянии наркотического опьянения. А главное, они действовали вопреки нормам ислама и не могли быть названы «шахидами» («борцами за веру»). На этот счет были многократные объяснения специалистов-исламоведов, а также официальные заявления духовных лидеров мусульман России.
Вот, Председатель Совета муфтиев России шейх Равиль Гайнутдин опубликовал обращение, в котором призвал прекратить употреблять в отношении чеченских экстремистов религиозные термины «шахид» и «воин Аллаха», поскольку «использование этих понятий по отношению к террористам направлено на дискредитацию ислама, а эта тенденция очень опасна для нашего многоконфессионального светского государства».
Спрашивается, из каких соображений многотиражные СМИ игнорировали этот призыв? Ведь это не шутки, за этим стоит важное политическое решение. На чьей стороне находятся владельцы и менеджеры этих СМИ в информационно-психологической войне, которая ведется против России?
Мониторинг десяти главных изданий показал, что не выполняются ни Федеральный Закон «О средствах массовой информации», ни законы, запрещающие пропаганду межнациональной розни, ни «Кодекс профессиональной этики российского журналиста». Объяснения, которые дают руководители СМИ, или откровенно циничны, или имитируют наивность.
Когда главного редактора «Московской правды» Ш. Муладжанова спросили, несут ли, на его взгляд, журналисты ответственность за то, что они публикуют, он ответил, что журналисты «вообще немного безбашенные. Это нормальное качество, которое необходимо журналисту, иначе от него толку мало будет» [140, с. 131].
Это и есть политическая технология, поскольку Муладжанов сформулировал критерий отбора кадров для нынешних СМИ – они должны быть «безбашенными», то есть людьми, не имеющими ни знаний, ни совести, ни убеждений. «Иначе от них толку мало будет»! Из этого и видно, какой «толк» нужен хозяевам СМИ. Именно таким людям начальство может задать самую подлую и антинациональную трактовку событий. Сегодня такой журналист подстрекает подростков к убийству «кавказцев», завтра с таким же пылом требует казни этих подростков как «русских фашистов», а послезавтра обвиняет чуть ли не в фашизме и саму власть, которая приговаривает этих подростков к «слишком мягкому наказанию».
В качестве оправдания говорится о невежестве журналистов в вопросах этнических отношений. Казалось бы, невежество в таких вопросах, особенно в момент острого кризиса межнациональных отношений в стране, должно было бы считаться признаком полного служебного несоответствия журналистов. Ведь они работают с опасными материалами. Представьте себе, что профессиональное сообщество врачей вдруг признает себя невежественным в вопросах медицины. Ведь это катастрофа для общества и государства, власть должна сразу объявлять чрезвычайное положение – ведь именно она выдает врачам дипломы и лицензии. Этот факт должен стать предметом политических дебатов и общественного диалога. В отношении сообщества журналистов – никакой реакции! Ни власти, ни профессионального сообщества, ни руководства самих СМИ.
Страна отдана во власть невежественной, но злобной профессиональной группы, которая охотно выполняет роль поджигателей «молекулярной» этнической гражданской войны. Эта группа владеет мощным информационным оружием и обращает его против всего общества. А государство обеспечивает этой группе режим наибольшего благоприятствования. Положение угрожающее. Конечно, СМИ – лишь один винтик в машине, которая блокирует процесс собирания гражданской нации в России. Но это винтик очень важный – когда людям непрерывно «капают на мозги», это незаметно действует на сознание практически каждого человека.

А силы, которые обязаны или даже стремятся сохранить национальный мир, в отступлении и не могут мобилизоваться.

ПРОЕКТ «РУССКОГО ЭТНИЧЕСКОГО НАЦИОНАЛИЗМА»
Народы России, собравшиеся вокруг русского ядра, уже складывались в большую полиэтническую гражданскую нацию. Но этот процесс дважды был пресечен – в начале и в конце XX века. Кризис конца XX в. загнал Россию в историческую ловушку, выбраться из которой можно только вновь «собрав» ее народ как субъект истории, обладающий политической волей. Для этого необходим русский национализм. Как говорится, «национализм создает нацию, а не нация национализм».
Большой бедой для России стало слабое знание (а в большинстве невежество) в вопросах этничности, национальности, национализма. Вот, сейчас Российское общество поставлено перед выбором – какой русский национализм предпочтительно обрести. Но большинство политиков и граждан этого вопроса не понимают – они не знают, какие бывают национализмы. О разных социализмах что-то слышали, а национализм для них – просто что-то нехорошее.
Если коротко, есть два вида национализма, враждующих между собой – «гражданский», собирающий народы в большие нации, и «этнический», разделяющий нации и народы на менее крупные этнические общности («племена») [63] . Этнонационализм консолидирует народ образом врага и коллективной памятью о нестерпимой обиде или травме, нанесенной этим врагом. Он обращен в прошлое. А гражданский национализм выстраивает этничность на иной мировоззренческой матрице, на общем проекте будущего.
Гражданский национализм необходим для возникновения и существования любого большого народа и нации, он создает связи «горизонтального товарищества», соединяющие миллионы людей в подобие семьи. Если речь идет о большой державе, то ее народ должен обладать державным национализмом, это особая ноша.
В России за 90-е годы сумели подавить и опорочить державный национализм, который соединяет родственные народности в народы, а народы – в большую нацию. Взамен в массовое сознание «накачивают» этнонационализм, ведущий к разделению или даже стравливанию народов и к архаизации их культуры. Эта угроза, прямо связанная с операцией по демонтажу советского народа и его ядра – русских, – продолжает вызревать и порождать новые, производные от нее опасности.
Запад, захватывая колонии, везде стремился подавить местный гражданский национализм и навязать этнический. Трайбализм, идеология враждующих племен – это творение колониальных администраций. В царской России церковь и государство усиливали у русских гражданский национализм. Благодаря этому была создана сложная конструкция полиэтнического государства с русским ядром. Она, как сказано выше, имела большие достоинства, но и была хрупкой – этничность сохраненных (неассимилированных) народов могла «взбунтоваться» и выйти из-под контроля, разрушая империю и государство.
Советская власть приняла эту конструкцию и положила ее в основу СССР – при полном понимании рисков. Изменить ее уже было невозможно. Созревший за полвека капитализма этнонационализм многих народов России можно было погасить только предложением строить СССР как «семью народов», причем даже с огосударствлением этничности. Русский народ был держателем всей империи (СССР). Это, как и раньше, накладывало на русских дополнительные тяготы, но давало преимущество в «большом времени».
Само существование русских как большого народа зависело от того взаимодействия с другими народами России, которое сложилось в Российской империи, а затем было достроено в СССР. Стать одним из десятка больших народов мира русские не смогли бы только за счет расширенного биологического воспроизводства. Вспомним, что в момент нашествия Наполеона русских было меньше, чем французов. Русский народ быстро вырос именно потому, что выстроил такую систему межэтнического общежития, в которой часть каждого народа России охотно и без принуждения становилась русскими.
Это происходило потому, что русские были открыты – они делились с другими народами тем, что имели. Это не только привлекало других, но и позволяло быстро устранить экономические и культурные барьеры, мешавшие представителям других народов влиться в число русских. Тот факт, что при этом «материнский» народ не подвергался ассимиляции, в большой мере способствовал этому процессу. Становясь русским, человек не оставлял свой народ в беде, не переживал трагедии его исчезновения, даже сохранял многое из своей этнической памяти. И при этом он через себя подключал свой народ к русской культуре, а через нее – к культуре универсальной.
Именно благодаря доработанному в СССР типу межнационального общежития кооптация в русский народ близких по культуре «этнически иных» стала процессом молекулярным, идущим непрерывно. Он стал выгоден всем, а значит, шел самопроизвольно. Усиление русского этнонационализма сразу блокирует этот процесс и даже может обратить его вспять – те, кто уже осознавал себя русским, может просто из чувства собственного достоинства отказаться от этого звания. В 1988 г. 16 % русских мужчин и 17,2 % русских женщин вступили в брак с людьми другой национальности. Большинство детей от этих браков стали бы русскими, но наступление русского этнонационализма многих удержит от этого шага.
Развитие советского общество шло с большими перегрузками, и его полиэтничность ставила перед властью и управлением сложные проблемы. Ведь практически все социальные проблемы принимали этническую окраску и наоборот, для решения любой этнической проблемы требовалось изменять или создавать социальные формы и отношения.
Например, плановая система хозяйства не допускала стихийной этнической миграции и внедрения больших иноэтнических масс в стабильную местную среду. Известно, что такое смешение неизбежно ведет к напряженности и конфликтам, это определено самой природой этноса как типа человеческой общности. Вторжение в пространство такой общности большой массы «иных», не успевающих (или не желающих) следовать нормам местной культуры, неизбежно вызывает кризис, всплеск национального чувства.
С опорой на массовую социальную и культурную лояльность советская власть могла жестко подавлять все проявления этнонационализма, вплоть до репрессий против элиты и даже целых народов. После краха СССР были ликвидированы социальные и культурные механизмы, которые раньше дезактивировали этнические «бомбы». Началась их сознательная активация – в идеологии, праве, экономике.
Из опыта последних лет видно, что одна из задач «холодной» гражданской войны на этом этапе – подрыв гражданского национализма русских и разжигание в них этнонационализма. Подрыв этот ведется в «кипящем слое» молодежи и интеллигенции. При слабости государства этого достаточно, чтобы подавить волю массы, не способной к самоорганизации. Сдвига большинства русских к этнонационализму пока не произошло, но к этому их толкают непрерывно. Важно, что изменились установки молодежи: в 90-е годы она была более терпима к иным этническим группам, чем люди старших поколений, а к 2003 г. произошла инверсия.
Русский этнонационализм набирает популярность в массах, однако, тяготение к этническому и гражданскому национализму находится в неустойчивом равновесии. В ближайшие годы, вероятно, произойдет сдвиг в ту или иную сторону.
Здесь мы не будем затрагивать всю программу, скажем о трудовой этнической миграции. Она мобилизует этнонационализм потому, что связанные с нею социальные проблемы легко, почти самопроизвольно, представляются как этнические. Конфликт, которому удается придать форму этнического, по достижении критических точек (особенно гибели людей) входит в режим самовоспроизводства и самоускорения. Создание таких конфликтов требует очень небольших ресурсов, и эта технология отработана на огромном числе экспериментов в десятках стран.
В России важным этапом в развитии проблемы стали события в 2006 г. в Кондопоге (Карелия), и даже не столько сами события, сколько их идеологическое использование.
С небольшими вариациями СМИ дали тогда такую информацию о событиях: «Серьезные беспорядки на национальной почве произошли в минувшие выходные в Кондопоге после поминок по молодым людям, убитым в драке с чеченцами в минувшую среду. Местные жители разгромили и сожгли ресторан, рынок, магазины и палатки, принадлежавшие выходцам с Северного Кавказа. Порядок в городе был наведен лишь через сутки прибывшим из Петрозаводска ОМОНом. Более ста участников погромов были задержаны. Практически все кавказцы, находившиеся в Кондопоге, эвакуировались в Петрозаводск. В субботу в Кондопоге состоялся стихийный митинг, участники которого потребовали от властей выселить всех нелегальных мигрантов из Кондопоги. Кроме того, митингующие приняли решение закрыть городской рынок и передать его лицам славянской национальности» (РИА-Новости).
События в Кондопоге были использованы одновременно и для усиления тезиса о наступлении «русского фашизма» (нацизма, ксенофобии и т. д.), и для пропаганды этнонационализма – как русского, так и антирусского. В целом эта идеологическая кампания усилила позиции этнонационализма и обнаружила некоторый рост его популярности. Как видятся его перспективы в свете событий в Кондопоге, которые стали модельными? Не будем заострять внимание на деталях, они затемняют суть дела.
Главная, массивная причина, которая прямо затронула более половины населения РФ, порождена реформой. Она подорвала хозяйство страны и ту систему, которая не допускала региональных социальных катастроф. Она сломала и административную систему, которая регулировала перемещение больших масс людей по территории страны, не допуская внезапного и неорганизованного межэтнического смешения.
Опасность такого смешения прекрасно знали в царской России и в советское время, но это игнорировала (или использовала) власть реформаторов 90-х годов. Более того, эта власть все сделала для того, чтобы отвлечь людей от разумного понимания причин тех болезней, которые породила миграция. Власть должна была бы объяснить, что если граждане приняли нынешнюю социально-экономическую систему, эти болезненные проблемы людям придется терпеть. Если терпеть невмоготу, то есть два выхода – или добиться изменения социально-экономической системы, порождающей эти проблемы, или начать «молекулярную» войну всех против всех – как вариант коллективного самоубийства.

До этого выбора дело пока не дошло, и за оставшееся время надо сделать усилия для осмысления ситуации. Кондопога – модель второго выбора.
Вот первый признак: участники митинга в Кондопоге, а затем и все интерпретаторы событий тщательно избегали соединения конкретного инцидента с контекстом массивных и долговременных процессов, идущих в стране. Так, требовали отдать рынок лицам «славянской национальности»! Но дело не в этом частном конфликте. Мы живем в особой аномальной системе – глубоком кризисе социальных и межнациональных отношений, который в самом лучшем случае придется преодолевать еще не менее десятка лет. Это надо понимать и в своих действиях по разрешению сиюминутной проблемы стараться не подорвать возможности разрешения проблем фундаментальных.
Вот реальность: ряд регионов РФ погрузился в социальное бедствие, которое вытолкнуло оттуда массы людей в поисках заработка. Когда в русской среде оказываются приезжие русские или похожие на них чуваши, этого почти не замечают. Появление общины с Кавказа вызывает болезненную реакцию даже независимо от сопутствующих факторов – таких, как экономическая конкуренция с местными, преступная деятельность «чужого типа» и пр. Возникает общая почва для конфликтов, и достаточно искры, чтобы он вспыхнул.
Уподобив общество организму, надо вспомнить, что даже ткани одного организма, все одинаково родные и необходимые, не должны «неорганизованно» проникать друг в друга. Когда это происходит при травме, возникает воспаление, их взаимное отторжение, чреватое гибелью организма. Даже несильный удар вызывает местную болезнь и ее видимое проявление – синяк. А реформа просто разорвала ткани страны, перекрутила ее сосуды и сухожилия. Мы сейчас тяжелобольная страна, и пытаться облегчить нашу боль, создавая образ врага из наших же регионов и частей нашего же большого народа – значит помогать прикончить Россию.
Социологи указывают на связь «роста ксенофобий в период «травматической трансформации» общества с разрастающимся комплексом социальных обид, принимающих, тем не менее, форму не социального, а этнически окрашенного протеста. Недоверие обществу компенсируется преданностью «своим», что нередко сопровождается ксенофобиями и враждебностью к «чужакам».
Вторжение «иных» сверх критической массы всегда вызывает болезненную реакцию. Но она многократно усиливается, если и местная общность переживает кризис. Когда в доме беда, не до посторонних, их присутствие ранит. Даже благодушных иностранных туристов не хочется видеть. А ведь из районов бедствия (особенно с Кавказа) приезжают люди в далеко не лучшем состоянии – настороженные, взвинченные, озлобленные страхом и, у большинства, зверской эксплуатацией со стороны своих же хозяев. Многие из них ушиблены той антирусской пропагандой, которой промывают им мозги уже двадцать лет.
Их самосознание определяют словом «гиперэтнизм», то есть, перевозбужденная этничность. Она отличается от традиционного этнического сознания в местах постоянного проживания в своей этнической среде. Это – особый культурный продукт рыночной реформы, и раз уж русский народ этой реформе не стал или не смог сопротивляться, приходится этот ядовитый продукт глотать (как и многие другие подобные продукты).
Гиперэтнизм, как пишут социологи, связан «с культурой нового типа – плюралистичной, информационно-виртуальной, освобожденной от жесткого социального контроля, ориентированной на индивидуальное самовыражение… Подчеркиваются упрощенность, единообразие и делокализация новых проявлений этничности, конструирование и реконструирование новых традиций и образов этнического, только напоминающих старые, трансформация переработанной соответствующим образом этничности в один из продуктов массового потребления, который может быстро распространяться на рынке поп-культуры… Изобретенная традиция способна быстро снабжать человека суррогатом мировоззрения и групповой идентичностью, предоставлять свободу самовыражения, но одновременно удерживать человека под властью идеологических фантомов» [139, с. 13].
Перед нами – описание массовой душевной болезни, нового, непривычного и плохо изученного состояния целых социальных групп. Такова наша реальная обстановка – горючий и взрывчатый материал с обеих сторон. И множество теней прыгает наготове, с запалами и керосином.
Как же, в целом, ведут себя наши люди, вышедшие из советского строя? Они проявляют такой уровень терпимости, разумности и достоинства, какой и не снился «цивилизованным» обществам Запада. СМИ, которые раздувают миф о ксенофобии русских (а тем более преступный миф о «русском фашизме»), ведут сознательную информационную войну против России. Кондопога – локальный перескок на другую траекторию.
В отношениях местного населения и мигрантов всегда возникает выбор: способствовать интеграции двух общностей – или их взаимной изоляции («геттоизации» мигрантов). Но интеграция не идет самопроизвольно, по доброму желанию сторон. Это – «строительство», требующее творчества, усилий и ресурсов. Самопроизвольно возникает как раз «закрытость», создающая конфликтогенную среду».
В Кондопоге процесс пошел по пути изоляции. В этом промышленно развитом городе есть, очевидно, структуры т. н. гражданского общества. В ходе событий они никак себя не проявили. События осени 2006 г. – итог довольно длительного развития. Вот сообщение: «07.08.2003, Республика Карелия. Мусульмане требуют прекратить расистские погромы в Кондопоге. Председатель Духовного управления мусульман Карелии муфтий Висам Али Бардвил посетил город Кондопогу, на рынках и улицах которого уже в течение нескольких дней продолжаются нападения на людей с неславянской внешностью».
Исследования миграции и сопряженных с ней проблем ведутся интенсивно и системно. Вывод таков: в России возник новый узел противоречий и порочных кругов, причем тенденции запущенных процессов неблагоприятны.
Вот некоторые выводы: «Анклавные рынки [труда] создают возможность быстрого накопления капитала и выступают привлекательными, высоко криминализованными социальными пространствами, действующими преимущественно в городах России, вокруг и внутри которых сталкиваются интересы многих противоборствующих субъектов…
Характер конфликтов создает редкостную по своей напряженности атмосферу, в которой довольно высоки риски столкновений на межэтнической, расовой, религиозной основе.
Это предопределено экономической моделью анклавного рынка, его «идеологией», которые создают «монополизацию» шансов для мигрантов, позволяют им преуспевать, эффективно защищаться от нетолерантного окружения и претендовать на статус, не соответствующий их нынешнему месту в иерархической лестнице… У тенденции нарастающего насилия есть своя экономическая, ценностная, политическая, организационная, социально-психологическая и криминальная составляющие» [141].
Пока что российское общество и государство не имеют ни экономических, ни культурных, ни политических ресурсов, чтобы быстро и эффективно разрешить эту созданную реформой проблему.
Реформа к тому же породила информационную среду, которая многократно усиливает этническую солидарность с конфликтующими группами. Массы людей превращаются в «виртуальных» участников конфликта – вне зависимости от расстояния. Ксенофобия охватывает целые регионы и придает локальному конфликту, который без этого уже был бы разрешен, широкий характер.
Дискуссии в Интернете в основном прошли под лозунгом: «Поддержим Кондопогу!», то есть, тот способ действий, который был применен в Кондопоге. Там митинг требовал от власти провести маленькую этническую чистку конкретного района, применить наказание на коллективной этнической основе, ввести нормы «прямой демократии» (принятие правовых решений на митингах), дискриминацию по национальному признаку («выселить мигрантов кавказской национальности», а «рынок передать лицам славянской национальности» [64] ).
Показательна статья Дм. Стешина в «Комсомольской правде», которая вызвала горячее одобрение «в широких кругах интернет-сообщества». Начинается эта статья заставкой: «Подняв протест против нескольких хулиганов-чеченцев, жители карельского городка умудрились выжить всех кавказцев».
Каждое слово в статье взвешено. Читаем о событиях: «Власти по обыкновению делали вид, что ничего особого не произошло. И тогда люди вышли на улицы громить магазины и ларьки, принадлежащие кавказцам. Отведя душу, кондопожцы собрали народный сход, который определил требования к властям. Первым пунктом стояло выселить из города в 24 часа всех кавказцев» [142].
Здесь четкая квалификация событий: «люди» устроили погром и «отвели душу», потом «сход» потребовал «этнической чистки». Далее Стешин с одобрением пишет о действиях «власти» (мэра), после которых «почти все чеченцы уехали из Кондопоги. По словам Папченкова [мэра], он опирается на требования прошлогоднего народного схода. Из двух десятков чеченских семей, живших до прошлого августа в Кондопоге, уехали почти все».
Объективно это означает, что власть опирается не на закон, а на требования «народного схода». «Диаспора», которую народ требовал «выселить», насчитывала два десятка семей. Материал для антироссийской кампании подан на блюдечке. В России официальные власти проводят этнические чистки!
Это о власти. А о «народе» у Стешина в «Комсомольской правде» читаем такое: «В Питере ждут машину с кондопожским шунгитом (камнем для облицовки зданий). Но загрузить ее некому – все бригады заняты. Заказчик предлагает привезти гастарбайтеров, пусть грузят камень. Юра в ответ кричит в трубку: «Вы не поняли, наш карьер в Кон-до-по-ге! Слышали про такой город? У нас через день годовщина погрома. Гастарбайтеров тут просто порвут». Заказчик все понимает мгновенно. И уже готов подождать несколько дней. Юра… сообщает: «Вот так и живем, чужих не кормим. Кавказцы почти все разъехались, даже грузины и армяне, хотя им никто слова худого не сказал» [142].
Тут тоже умело отобраны штрихи, чтобы создать из Юры портрет «русского фашиста», к тому же дурака. «Чужих не кормим» – это о людях, которые за треть цены приехали бы грузить камень. Справляют в городе годовщину погрома. «Гастарбайтеров тут просто порвут» – это речь уже вообще не о преступниках, не о чеченцах, а о социальной группе. «Гастарбайтерами» бывают и украинцы, а завтра, может, станут и рязанские.

Юра якобы не понимает, что кондопожский шунгит покупается в Питере только потому, что его разгружают, поднимают на строительные леса и облицовывают им элитные дома те самые «гастарбайтеры». Корреспондент «Комсомольской правды» представляет нам спектакль: всеобщее ликование и одобрение вызывает погром, благодаря которому в одном небольшом городе удалось «выселить кавказцев», ничего не изменив в социально-экономической системе в целом.
Какой ценой этот спектакль оплачивает российское общество в целом? Поддержка депортации «мигрантов» легитимирует расчленение РФ. Ясно, что если населению запрещается по этническому признаку передвигаться по территории государства – при том, что созданный в нем порядок не позволяет вести хозяйство в своем регионе, – то эти регионы имеют моральное право и экономические мотивы для того, чтобы отделиться от России. В 1990 г. максимальная разница в среднедушевом доходе между регионами РСФСР составляла 3,5 раза, в ноябре 2005 г. составила 12 раз. Запретить в этих условиях миграцию – значит вообще подорвать в ряде регионов возможность ведения того образа жизни, который принят в стране, а это и есть шаг к ее расчленению. Уже сейчас идет архаизация жизни многих регионов. С 1990 по 2005 г. разница между регионами в розничном товарообороте на душу населения выросла от 3,1 до 26,5 раз и в объеме платных услуг от 3 до 56,8 раза.
Выполнение государством противозаконных митинговых требований толпы означает переход от власти коррумпированной к власти криминальной, поскольку требование о депортации (граждан РФ!) и этнической чистке находится в радикальном конфликте с законами РФ и международным правом.
Требование этнической чистки в нынешних условиях – шаг к «молекулярной» этнической войне почти на всей территории РФ. При этом именно русские в такой войне будут нести неприемлемый урон. Если они и начнут мобилизоваться для такой войны, то под рукой организованной преступности, которая сама является наднациональной.
После событий в Кондопоге говорилось, что государство действует ошибочно – вместо закручивания гаек «потакает» преступникам. Но система противоречий, о которой идет речь – взрывчатый материал, с которым государство вынуждено обращаться очень осторожно. Требовать от него «решительных» действий вроде депортации может только провокатор – сознательный или по наивности.
Если оценивать действия государства в целом, то я бы считал, что в рамках рыночной реформы оно действует верно. Радикализация ситуации в Кондопоге была попыткой сломать равновесие. Пробный шар в виде погрома был ультиматумом государству: закрути гайки, иначе мы вырвем у тебя лицензию на насилие. Уже этот ультиматум означает утрату государством доли его легитимности. Уступить монополию на насилие означало бы полную утрату авторитета государства. Сильнее всего это ударило бы именно по русским.
Чтобы снять накал страстей, власти пошли в Кондопоге на уступку, приглушая политическую сторону события. Радоваться тут особенно нечему – в государстве, как и в семье, уступки, вырванные ультиматумами и шантажом, в перспективе обходятся очень дорого.
Наблюдения последних десяти лет позволяют предположить, что в России реализуется долгосрочная программа постепенного взращивания русского этнического национализма, который и должен стать главной преградой для восстановления межнационального общежития, выстроенного российской цивилизацией. Основным объектом идеологической пропаганды является молодежь постсоветской формации, ставшая одной из главных социальных жертв реформы.
В сплочении на основе этнонационализма эта молодежь находит отдушину, которая дает иллюзию борьбы против безысходности социального тупика. Рассуждения молодых приверженцев этого движения методологически беспомощны. Строя в воображении идеальный образ «России для русских», они мыслят так, будто перед ними чистая доска. На деле каждое поколение приходит в страну, которая в своем развитии прошла множество перекрестков с «неотменяемыми» выборами пути. Уже не отменить сложившегося в Киевской Руси симбиоза славян со степняками-тюрками и угро-финнами лесной зоны, не отменить крещения Руси, монгольского ига и создания Российской империи, индустриализации и русской революции, развала СССР и длительной аномалии нынешнего кризиса. Закрывая на все это глаза, этнонационалисты «грезят наяву». Это не политический проект, а профанация.
Планы этой молодежи «романтически гуманитарны». Они совершенно исключают инженерный подход. Для политического проекта это – тупик, никакого «расчета сил и средств» в рассуждениях не просматривается. Хочу, чтобы было так, как я хочу! Вот, предлагается грандиозный план окружить Кавказ колючей проволокой, но не говорится, откуда возьмется такая уйма проволоки и кто будет вдоль нее ходить дозором. Где эти «тридцать три богатыря и с ними дядька Черномор»? Поминают депортацию чеченцев 1944 г. И мы, мол, так же поступим. Но не хотят видеть, что для этого надо иметь Сталина, Красную Армию и чеченцев образца 1944 г. А сейчас ничего этого нет.
Предлагают проект этнонационализма, но не желают и знать, что это такое и как они будут блокировать присущие ему побочные процессы. Простой вопрос – как предлагается блокировать трайбализацию самого русского народа, его расползание на региональные субэтносы? А ведь этот процесс идет под самым носом «Русского проекта». Что русские этнонационалисты собираются делать со всеми этими проектами «южно-русской идентичности», «сибиряками», «поморами», «казаками» и пр.? Их тоже «за колючую проволоку», или их пока считают «союзниками»?
Скорее всего, никакого политического проекта на основе русского этнического национализма не возникнет, однако как средство стравливания народов России и углубления расколов в русском ядре эта программа представляет актуальную и фундаментальную угрозу для России.

ВЛАСТЬ И НАЦИЕСТРОИТЕЛЬСТВО
Демонтаж советского народа велся с таким избытком мощности, что разрушил или повредил все типы связей, соединяющих население России в нацию. Этот процесс продолжался все 90-е годы и, по инерции, после 2000 года. Население России представляет собой «полуразобранную» общность, не обладающую свойствами нации (народа). На плечи государства легла чрезвычайная задача нациестроительства.
В ноябре 2006 г. В.Ю. Сурков говорит о задаче «ментально воссоединить расстроенную было нацию, собранную пока условно-административно» [24]. Тезис туманный. Нацию невозможно «воссоединить ментально» – это не стишок написать. Часто приходится прибегать к «железу и крови», и уж во всяком случае, к большим социальным и экономическим программам. «Условно-административно» можно собрать и наказать правонарушителей, а не «расстроенную было нацию». Ничего хорошего эта сентенция В.Ю. Суркова не обещала, и ничего хорошего с тех пор не получилось.
В начале 2007 года было объявлено, что «Единая Россия» делает главным пунктом своей программы «русский проект». 3 февраля 2007 г. заседал Центр социально-консервативной политики – «мозговой трест» партии «Единая Россия». Стенограмма заседания была помещена на официальном Интернет-сайте этого Центра [143].
Председательствующий на заседании Ю.Е. Шувалов сказал: «У нас сегодня очень серьезный вопрос. Мы его назвали «Формирование российской нации». Предлагается несколько проектов. Главный – это проект И. Демидова «Русский проект партии «Единая Россия».
Действительно, серьезный вопрос. Все-таки, проблемой нации озаботилась партия, за которую раз за разом с энтузиазмом голосует большинство избирателей России, а в некоторых регионах – почти единогласно. Исходящие из этой партии проекты надо внимательно изучать.
Важно само утверждение, что российскую нацию еще надо формировать. Наконец-то партия власти через 20 лет заметила, что нации-то под ней и нет! Лидер нации есть, Национальные проекты есть, в Организацию Объединенных Наций Россия входит – а нации нет! Странно, как-то все повисает в воздухе. И это не шутки, из этого растут многие риски.
Важно также, из кого и как собирается формировать нацию партия власти – ведь «Единая Россия» господствует в парламенте, монопольно издает законы, по которым нам жить. Мало ли что придет ей в голову! Стенограмма этого заседания – важный документ. Он отражает ход мысли сильных мира сего в России.
Первое, что удивляет: множество собранных на заседание видных околовластных интеллектуалов (профессора, деканы, издатели журналов) решили формировать нацию, но не договорились, что они под этим понимают. Каждый выступавший фантазировал на эту тему – все по-разному. Один из ораторов (Шеляпин Н.В.) даже сказал: «По большому счету общеупотребительного понятия «нация» в современном пространстве не существует. Каждый это понимает так, как он желает. Есть и научные концепции, но в целом общество еще пока не воспринимает как что-то устойчивое и понятное».
Не знаю, что он понимает под «современным пространством», в котором витают понятия, но в современной литературе (в том числе на русском языке) понятие «нация» представлено как вполне разработанное, изложенное в учебниках и словарях. Понятие это широкое, но в каждом случае из контекста ясно, о чем идет речь. Понятие «гражданская нация» задает одну плоскость рассуждений, «территориальная нация» – другую и т. д.
«Понимает так, как он желает» лишь человек, который эту литературу не читает, а мыслит, как и «в целом общество», понятиями обыденного сознания. Но такой человек, не обремененный знаниями и презревший оковы просвещенья, не должен браться за составление партийной программы «Формирование российской нации». Он просто эту нацию формирует ежедневно, сам того не замечая, на «молекулярном» уровне – как поэт, политик, глава семьи и пр.
Другой оратор, Горяйнов Л.В., наоборот, не видит никаких проблем с понятием: «Что такое русская нация? Это люди, которые и за границей чувствуют себя русскими».
Трудно придумать более нелепый критерий! А как быть с теми 95 % русских, которые за границей не бывали? И как согласуется это определение с положением русского в Латвии, который «чувствует себя русским», но волею судеб теперь принадлежит к латвийской нации? А главное, г-н Горяйнов, взявшись за «формирование российской нации», меняет предмет формирования на «русскую нацию». Интересно, сам-то он замечает эту подмену? Для многонациональной России она вовсе не так уж безобидна. Неизвестно еще, как к этой формуле отнесутся рядовые члены «Единой России» вроде Рамзана Кадырова или Иосифа Кобзона.

Положение пытался поправить Вассоевич А.Л.: «Что такое «русская нация»? В принципе это нация всех коренных народов исторической России. Давайте вспомним о том, что при Петре Великом были и русские немцы, и русские татары и, по сути дела, сам этот термин вовсе не подразумевал дробления на этнические группы».
Такие экспромты вызывают уже не удивление, а изумление. Азербайджанцы у Вассоевича входят в «русскую нацию»? А эстонцы входят? Они – типичные «коренные народы исторической России». Они и оформились как народы уже в составе России. И что за «русские татары» были при Петре Великом? Этот термин, если таковой действительно применялся, как раз «подразумевал дробление на этнические группы». Сего помощью человек объявлял, что он – татарин (это его этническая группа), подданный России (это его политическая нация).
Полосин A.B. тоже себя не затрудняет: «Русскими мы считаем тех, кто говорит, думает на русском языке. И отсюда вытекает прямо проект».
Какой проект? Откуда он вытекает и куда втекает? О чем речь? Язык – один из множества (порядка сотни) признаков этничности, а речь-то идет не об этносе, а о российской нации! Если татарин, забыв о предупреждении Полосина, вдруг что-то подумает на татарском языке, он что – выбывает из российской нации? А если он, учась в МГУ, на экзамене говорит и думает по-русски, то он в этот момент уже не татарин, а русский? Неужели членство в «Единой России» так действует на разум?
Была высказана и такая странная мысль: «Русской была немка Екатерина Вторая, русским был политический деятель Иосиф Виссарионович Джугашвили (Сталин). Безусловно, любой человек, который относит себя к пространству русской культуры и русской политики, является русским».
Подумайте сами, что значит «немка была русской»? Тут какая-то загадка, словам придается необычный смысл. Всегда считалось, что Иосиф Джугашвили, как зачем-то назван Сталин, был грузином и никогда не просил считать себя русским. А теперь «Единая Россия» его посмертно награждает званием русского? Зачем такие сложности? Что за критерий русскости – «относит себя к пространству русской политики»? И Кондолиза Райс по службе относила себя к этому пространству – она тогда была русской?
Заключает весь этот социально-консервативный симпозиум сам автор «Русского проекта» И.И. Демидов: «Есть же такой тезис, что народ – это все, и мертвые, и живые, и будущие. А нация – это актуальный народ, в актуальное время расположенный… Как ответственные люди мы должны доказать, что все, что мы сегодня говорили и что еще будем говорить и делать, действительно отвечает интересам нашей русской нации».
Откуда этот странный афоризм: «Нация – это актуальный народ, в актуальное время расположенный». Нет у нации ни прошлого, ни будущего? Она вся здесь и сейчас, – общность временщиков? Вот какую нацию из нас хотят «сформировать»! Французы будут каждодневно сплачиваться воспоминаниями и спорами о Жанне д′Арк и Вольтере, о Наполеоне и Пастере, французские дети будут изучать подвиги Верцингеторига, вождя восстания галлов против Рима в 52 г. до н. э., а «наша русская нация» под рукой «единороссов» – качать французам нефть по трубе и бороться против монетизации льгот? Какие, однако, странные мысли бродят в этом «Александер-хаусе», где обитает мозг партии.
Итог обсуждению подвел один из ведущих идеологов партии А.К. Исаев: «Я думаю, что мы можем сегодня осознать и сказать, что, безусловно, партия «Единая Россия» является партией русского народа и русской цивилизации».
Прекрасно, что участники заседания могут сказать и даже осознать такие вещи. Надо только дождаться, чтобы это осознали и сказали другие граждане России.
Все это заседание вызывает такую тревожную мысль. Государство тратит деньги на зарплату и обеспечение условий работы сотен ученых этнологов, издаются и обсуждаются их труды, созываются международные конференции. Почему интеллектуальная верхушка «партии власти», вместо того чтобы заниматься импровизациями на темы народов и наций, не пригласила двух специалистов, чтобы они сделали два сжатых доклада о современных концепциях по этим вопросам? Есть две концепции, обе их надо знать тем, кто берется за такие «проекты». Надо знать, а не изобретать плохие велосипеды. Трудно найти объяснения тому, как ставится в «партии власти» проблема нациестроительства. Невозможно придумать, чем бы современное знание могло повредить «Единой России».
Надо остановиться и на одной конкретной и очень рискованной мысли, которая прозвучала на заседании. Ее высказал А.К. Исаев: «Мы должны сказать о том, что идея права наций на самоопределение, вплоть до отделения, в свое время сформулированная большевиками, была сформулирована с вполне конкретной целью – разрушения государства. Мы можем признать право наций на самоопределение вплоть до отделения, если нации грозит геноцид… Поэтому мы выступаем за сохранение существующих государственных и цивилизационных пространств. И в силу этого мы, конечно же, должны принять программу разгосударствления национальных автономных формирований внутри России… Черты квазигосударств внутри страны должны быть сняты. Особенно с национальных образований. И мы должны сказать открыто, что мы по этому пути будем двигаться, никого не унижая и не обижая».
Это – совершенно новый поворот в национальной и международной политике «партии власти». Ссылкой на злодеев-большевиков тут не отделаться. Бесполезно обсуждать тезис Исаева по существу, в такой манере, какую он задал, этого делать просто нельзя, это нечто запредельное. Я хочу сказать именно о форме постановки вопроса такого ранга.
Идеолог правящей партии отвергает Декларацию, принятую Генеральной Ассамблеей ООН в 1960 году (Резолюция ООН № 1514). Ее Статья 1 гласит: «Все народы имеют право на самоопределение; в силу этого права они свободны определять свой политический статус и свободны осуществлять свое экономическое, социальное и культурное развитие».
Знает ли А.К. Исаев, что Российская Федерация – член и даже страна-учредитель ООН?
Идеолог «партии власти» отвергает норму международного права, на основании которой возникла сама Российская Федерация, принявшая в 1990 г. «Декларацию о суверенитете»! Допустим, ООН не указ «Единой России», и Российская Федерация в явочном порядке, без официального заявления отказывается быть правопреемником СССР. Но реальность такова, что на постсоветском пространстве идут болезненные процессы разборки тех дров, что наломали в 1991 г. Перед нами Абхазия и Южная Осетия. Кто уполномочил А.К. Исаева одним махом лишать их права на самоопределение – от имени РФ? При чем здесь геноцид? Кто и где будет доказывать, что Грузия собирается устроить геноцид абхазов?
И что значит «сохранение существующих цивилизационных пространств»? Что это за понятие? Где кончается «цивилизационное пространство» России? В Константинополе? В Ханты-Мансийске? В Хасав-Юрте? Как можно в политике оперировать такими расплывчатыми сущностями? Ведь это говорится в контексте «формирования российской нации». Дело же нешуточное!
Но главное – практическое следствие из всего этого: «Мы должны принять программу разгосударствления национальных автономных формирований внутри России… Черты квазигосударств внутри страны должны быть сняты».
Скажите, когда, на каком референдуме было принято это революционное решение? Понимает ли г-н А.К. Исаев, что он сказал? Ведь речь тут идет не о смутных желаниях или мечтах, а прямо о «программе разгосударствления», вроде как о приватизации по Чубайсу. Объясните, что значит «разгосударствление Республики Татарстан»? Как снять с нее «черты квазигосударства»? Переименовать в «зону № 17»?
Ведь есть же какие-то наметки политических действий – или каждый говорит, что ему вдруг в голову придет, и тут же забывает? Исаев заявляет: «Мы должны сказать открыто, что мы по этому пути будем двигаться…». Если «должны сказать открыто», так и скажите. А не можете сказать, так не смущайте людей. Не лукавый ли нас водит? Мутно небо, ночь мутна…
Наконец, надо сказать об историческом открытии А.К. Исаева, будто «идея права наций на самоопределение в свое время сформулирована большевиками с целью разрушения государства». Историческая память – одна из важнейших сил, соединяющих людей в нацию. Это проектировщикам «российской нации» надо бы знать. Так вот, к их сведению, из популярных источников.
Принцип «каждая национальность должна быть вершителем своей судьбы» был выдвинут правительством Франции в 1851 г. (хотя Энгельс и считал, что это – изобретение злокозненной России). Понятие «права наций на самоопределение» было высказано в 1865 г., на Женевском конгрессе Интернационала. В глуши Симбирска тогда еще и не родился мальчик Ленин. В 1896 г. Международный конгресс рабочих партий и профсоюзов в Лондоне принял постановление, в котором сказано: «Конгресс объявляет, что он стоит за полное право самоопределения всех наций». Марксизм на Западе был тогда влиятельной идеологией, а социал-демократия – влиятельной политической силой. При чем здесь большевики? Их еще просто не было на свете, ведь это немаловажная деталь.
Российские социал-демократы в 1903 г., на своем по сути первом съезде, включили в программу право народов на самоопределение (п. 9 Программы). Иначе и быть не могло, раз они социал-демократы. К разделению на большевиков и меньшевиков это не имело никакого отношения.
Концепция самоопределения народов стала одной из главных идей XX века. В американском обзоре на эту тему сказано: «Во времена I мировой войны две личности, неожиданно получившие значительное глобальное влияние в области управления государством, В. Ленин и В. Вильсон, придали этому потенциальному разрушителю международного порядка новый нормативный статус».
Так надо же вникнуть в значение этой идеи, а не бросать ее походя в корзину со странными комментариями. В Сенате США президент Вильсон сказал: «Вы не знаете и не можете себе представить те переживания, которые я испытываю в результате того, что у многих миллионов человек мои слова пробудили надежды».

Право наций на самоопределение, декларированное из России и из США, позволило демонтировать мировую колониальную систему со сравнительно небольшими жертвами. А ведь могло и везде быть так, как в Алжире (1 миллион погибших при населении 8 млн. человек). Представим себе войну Индии за независимость в середине XX века!
А в России, когда начался либеральный развал империи, большевики провозгласили право наций на самоопределение как раз чтобы сохранить единство трудящихся всей Российской империи – и на этой основе произвести ее «пересборку» уже в виде Советского Союза. Без признания этого права было невозможно нейтрализовать националистические «элиты», которые после Февральской революции растащили империю. И эта программа «усмирения этнонационализма» признана в мировой науке блестящим достижением. Повторите-ка его сегодня, господа из «Единой России»!
Опыт подтвердил правильность того шага – неужели А.К. Исаев это забыл? Попытавшись подавить сепаратизм под флагом «единой и неделимой России», белые, по выражению их же историка, «напоролись на национализм и истекли кровью». Красные, напротив, собрали страну «снизу», как многонациональную «республику Советов», ради которой трудящиеся поддержали русскую Красную армию против своих «элит».
Право на самоопределение в СССР было отнесено к «нецелесообразным», и Сталин заявил в 1923 г.: «Следует иметь в виду, что, помимо права наций на самоопределение, существует также право рабочего класса на укрепление своей власти, и этому последнему право на самоопределение является подчиненным».
Из опыта мы знаем, что вплоть до «революции Горбачева» в СССР и в голову никому не приходило ставить вопрос об отделении. Это понятно – советское национально-государственное устройство было устойчивым именно при советском строе. А когда Ельцин стал всем приказывать «берите суверенитета, сколько проглотите», это и означало развал страны «сверху».
Но, в отличие от большевиков, никакого проекта сборки нации «Единая Россия», видимо, предложить не сможет...
И это – угроза для России высшего ранга.

Продолжение следует.

0

12

Глава 10 РАЗРУШЕНИЕ КУЛЬТУРЫ

Во время перестройки и реформы главным объектом воздействия было культурное ядро советского общества. При достаточной глубине его разрушения терял связность и волю советский народ, а значит, можно было ликвидировать СССР, сменить политическую систему и произвести передел собственности и кардинально перераспределить доходы.
Удар был нанесен столь сильный, что была повреждена культура России в целом, как система, во всех ее элементах и связях. Более того, были запущены механизмы разрушения культуры, которые вошли в режим самовоспроизводства и даже самоускорения. Этот процесс стал угрозой, чреватой перерастанием в национальную катастрофу .
Никакой программы блокирования этого процесса и восстановления поврежденных частей не выработано ни в государстве, ни в обществе. Сопротивление носит молекулярный неорганизованный характер, и шансы на его решающий успех невелики. Требуется программа и организация.
Рассмотрим инструменты разрушения и типы повреждений, которые нанесены российской культуре. Подойдем прагматически, видя в культуре систему, необходимую для существования народов России и самой России как стране.
Кризис культуры всегда связан с кризисом ее философских оснований. По ним и били. В центре любой национальной культуры – ответ на вопрос « что есть человек ? » [65] Вопрос этот корнями уходит в религиозные представления, но прорастает в культуру. На это надстраиваются все частные культурные нормы и запреты.
Человек создан (преображен из животного) миром культуры. Первое дело культуры – заставить и научить нас быть людьми. Дело культуры – дать нам знания, умения и мотивы, чтобы жить в обществе и непрерывно создавать его. Культура дает нам квалификацию – быть членом общества. Она загоняет нас в рамки дисциплины, как при обучении рабочего, врача и пр. Культура вбивает в нас множество табу и запретов, подчиняет цензуре. Культура дает нам знания и умения быть частицей народа, а не соринкой в человеческой пыли. Это сложное обучение и трудное дело.
Тысячу лет культурное ядро России покоилось на идее соборной личности. Человек человеку брат! Конечно, общество усложнялось, эта идея изменялась, но ее главный смысл был очень устойчивым. К нам был закрыт вход мальтузианству, отвергающему право на жизнь бедным. И вдруг культурная элита в конце XX века кинулась вслед за идеологией в самый дремучий социал-дарвинизм, представив людей животными, ведущими внутривидовую борьбу за существование. Конкуренция – это наше все!
Кризис культуры возникает, когда в нее внедряется крупная идея, находящаяся в непримиримом противоречии с другими устоями данной культуры – люди теряют ориентиры, путаются в представлениях о Добре и зле. И вот, авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что "человек человеку волк", а элита гуманитарной интеллигенции – прямо проповедовать социальный расизм. От того, что у нас наговорили, и кальвинисты остолбенеют.
Внедрение в массовое сознание антропологической модели социал-дарвинизма велось как специальная программа. Целью ее и было вытеснение из мировоззренческой матрицы народа прежнего, идущего от Православия и стихийного общинного коммунизма представления о человеке.
В разных вариациях во множестве сообщений давались клише из Ницше, Спенсера, Мальтуса такого типа: «Бедность бездарных, несчастья, обрушивающиеся на неблагоразумных, голод, изнуряющий бездельников, и то, что сильные оттесняют слабых, оставляя многих «на мели и в нищете» – все это воля мудрого и всеблагого провидения».
Очень популярен среди интеллигенции был Н.М. Амосов (в рейтинге он шел третьим после Сахарова и Солженицына). Он писал в своем кредо: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых» [41] [66] .
В прессе же самым обычным делом стали совершенно заявления в духе тяжелого социал-дарвинизма. Помню, удивило высказывание одного из первых крупных бизнесменов Л. Вайнберга (фирма «Интерквадро», кажется, продажа компьютеров): «Биологическая наука дала нам очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть четыре процента активных особей. У зайцев, у медведей. У людей. На западе эти четыре процента – предприниматели, которые дают работу и кормят всех остальных. У нас такие особи тоже всегда были, есть и будут». Кстати, специально опубликовали 1 Мая, в День солидарности трудящихся. Поражало также, что пресса писала о нем с придыханием. Но это еще было похоже на хохму. Зайцы, медведи, четыре процента…
Этот поворот был предопределен историческим выбором 80-х годов, сделанным частью номенклатуры в союзе с частью элитарной интеллигенции. Проект имитации общественных институтов Запада и отказ от цивилизационной траектории России требовали принять и западную антропологическую модель, которая лежит в основании идеологии буржуазного общества.
Пережив Средневековье, Возрождение и Просвещение, западная культура прониклась «духом капитализма». Здесь вспомнили и модернизировали римскую формулу: «Человек человеку волк». На языке науки человек был назван индивидом. Мы тоже привыкли к этому слову и забыли, что оно означает. Индивид – это перевод на латынь греческого слова a-том, что означает неделимый.
Смысл «атомизации» человека был в разрыве всех общинных связей. Индивид, как идеальный атом, свободен, самодостаточен и находится в постоянном движении. Модель индивида в отношениях с другими людьми разработал Гоббс. Природное состояние людей-атомов – « война всех против всех ». У цивилизованного человека, который живет в правовом государстве, эта война принимает форму конкуренции. Атомы равны друг другу, но вот в каком смысле: «Равными являются те, кто в состоянии нанести друг другу одинаковый ущерб во взаимной борьбе» [67] .
В русской культуре сложилось иное представление. Человек – не индивид, а личность, включенная в Космос и в братство всех людей. Она не отчуждена ни от людей, ни от природы. Личность соединена с миром – общиной в разных ее ипостасях, народом как собором всех ипостасей общины, всемирным братством людей.
Тут – главное различие культур Запада и России, остальные различия надстраиваются на это. На одной стороне – человек как идеальный атом, индивид, на другой – человек как член большой семьи. Понятно, что массы людей со столь разными установками должны связываться в народы посредством разных механизмов.
Например, русских сильно связывает друг с другом ощущение родства, за которым стоит идея православного религиозного братства и тысячелетний опыт крестьянской общины. Англичане, прошедшие через огонь Реформации и раскрестьянивания, связываются уважением прав другого. Оба эти механизма дееспособны, с обоими надо уметь обращаться.
Представление о человеке как о хищном животном на Западе то скрывалось, то выходило наружу. Ф. Ницше писал в книге «По ту сторону добра и зла»: «Сама жизнь по существу своему есть присваивание, нанесение вреда, преодоление чуждого и более слабого, угнетение, суровость, насильственное навязывание собственных форм, аннексия и по меньшей мере, по мягкой мере, эксплуатация».

Так дошли до идеи высших и низших рас, а потом до «человекобожия» – культа сверхчеловека. Идеолог фашизма Розенберг уже писал: «Не жертвенный агнец иудейских пророчеств, не распятый есть теперь действительный идеал, который светит нам из Евангелий. А если он не может светить, то и Евангелия умерли… Теперь пробуждается новая вера: миф крови, вера вместе с кровью защищает и божественное существо человека. Вера, воплощенная в яснейшее знание, что северная кровь представляет собою то таинство, которое заменило и преодолело древние таинства… Старая вера церквей: какова вера, таков и человек; северно-европейское же сознание: каков человек, такова и вера» (см. [145]).
В споре с этими взглядами вырабатывалась православными философами в первой половине XX века «русская модель» человека как соборной личности. Она была принята за основу и советской антропологией (в других терминах). Когда во время перестройки начали со всех трибун проклинать якобы «рабскую» душу русских и требовать от них стать «свободными индивидами», это в действительности было требованием отказаться от своей культурной идентичности. Под давлением соблазнов и новой идеологии часть русских, особенно молодежи, пыталась изжить традиционное представление о человеке. Результатом становилось разрыхление связей русского народа (и даже появление прослойки людей, порвавших с нормами русского общежития – изгоев и отщепенцев).
Культура – это и есть те силы, что собирают народ. Представления о добре и зле, о человеке и его правах, о богатстве и бедности, о справедливости и угнетении – часть национальной культуры. Из этих представлений выводятся и принятые в нашей культуре нравственные нормы, ими же питается и искусство. Попытка смены смысла в ответе на главный вопрос культуры ставит под угрозу все остальные части культуры.
Растет ли или затухает угроза деградации культуры, инициированная изменением представлений о том, «что такое человек»? Видимо, динамика неблагоприятна, и нынешнее неустойчивое равновесие обманчиво. Тут наше национальное сознание дало сбой, общество не смогло ни понять угрозы, ни организоваться для защиты и укрепления важнейшего культурного устоя. Посчитало, что такие вещи в усилиях по их сохранению не нуждаются.
Нам казалось, что заданное нам культурой представление о человеке очень устойчиво, что в нем есть как будто данное нам свыше жесткое ядро. Специально об этом не думали, а теперь оказалось, что оно подвижно и поддается воздействию образа жизни, образования, телевидения. Культура – это огромная машина, которая чеканит нас в основном по чертежу, заложенному в нее сильными мира сего. Мы, конечно, сопротивляемся, подправляем чертеж, изменяем чеканку своей низовой культурой. Но диапазон угроз широк, возможностей от них уклониться часто не хватает.
В массе своей советские люди исходили из того представления о человеке, которым был проникнут общинный крестьянский коммунизм как версия «народного православия». Они считали, что человеку изначально присущи качества соборной личности, тяга к правде и справедливости, любовь к ближним и инстинкт взаимопомощи. В особенности, как считалось, это было присуще русскому народу. Как говорилось, таков уж его «национальный характер». А поскольку все эти качества считались сущностью русского характера, данной ему изначально, то они и будут воспроизводиться из поколения в поколение вечно. Была такая неосознанная уверенность.
Эта вера породила ошибочную в важной своей части антропологическую модель, положенную в основание советского жизнеустройства. Устои русского народа и братских народов России, которые были присущи им в период становления советского строя, были приняты за их природные свойства.
Считалось, что их надо лишь очищать от «родимых пятен капитализма». Задача «модернизации» этих устоев в меняющихся условиях (особенно в обстановке холодной войны) не только не ставилась, но и отвергалась с возмущением. Как можно сомневаться в крепости устоев!
Эффективности крестьянского коммунизма как мировоззренческой матрицы народа хватило на 4–5 поколений. Люди рождения 50-х годов вырастали в новых условиях, их культура формировалась под влиянием кризиса массового перехода к городской жизни. Одновременно шел мощный поток образов и соблазнов с Запада. К концу 70-х годов на арену вышло поколение, в культурном отношении очень отличное от предыдущих.
Если бы советское общество исходило из реалистичной антропологической модели, то за 50–60-е годы вполне можно было выработать и новый язык для разговора с грядущим поколением, и новые формы жизнеустройства, отвечающие новым потребностям. А значит, Россия преодолела бы кризис и продолжила развитие в качестве независимой страны на собственной исторической траектории культуры.
С этой задачей советское общество не справилось. Оно потерпело поражение и сдало страну «новым русским». Надо признать, что для этого были предпосылки, которые корнями уходят в XIX век, в то влияние, которое оказал на русскую интеллигенцию романтизм классической немецкой философии. В советское время это влияние было закреплено марксизмом. В результате в мышлении (точнее, в когнитивной структуре) советской гуманитарной интеллигенции был силен эссенциализм – вера в наличие в основе общественных явлений некоторой устойчивой сущности, отвечающей объективным законам исторического развития. Эта сторона нашей культуры, видимо, пока что не была глубоко изучена, но кризис 90-х годов побудил высказать важные суждения.
Так, Г.С. Батыгин писал: «Советская философская проза в полной мере наследовала пророчески-темный стиль, приближавший ее к поэзии, иногда надрывный, но чаще восторженный. Философом, интеллектуалом по преимуществу считался тот, кто имел дар охватить разумом мироздание и отождествиться с истиной. Как и во времена стоиков, философ должен был быть знатоком всего на свете, в том числе и поэтом… В той степени, в какой в публичный дискурс включалась социально-научная рационализированная проза, она также перенимала неистовство поэзии» [44, с. 43].
Это выразилось в том, что гуманитарная культура не смогла в должной мере интегрироваться с социально-научной рациональностью, вследствие чего после смены поколений в 60–70-е годы «мы не знали общества, в котором живем». Не знали – не могли и защитить.
Следствием этого срыва являются не только разрушение СССР и массовые страдания людей в период разрухи, но и риск полного угасания нашей культуры и самого народа. Ибо мы сорвались в кризис в таком состоянии, что он превратился в «ловушку». Прежняя траектория исторического развития опорочена в глазах молодых поколений, и в то же время никакой из мало-мальски возможных проектов будущего не получает поддержки у массы населения.
Вопреки разуму и совести большинства, с нынешнего распутья идет сдвиг к эгоцентризму (к человеку-»атому»). Этот дрейф к утопии «Запада» как устоявшегося порядка начался в интеллигенции. Он не был понят и даже был усугублен попыткой «стариков» подавить его негодными средствами. В 80-е годы этот сдвиг уже шел под давлением идеологической машины КПСС. Если на нынешнее неустойчивое равновесие не воздействовать целенаправленно и умело, сдвиг продолжится в сторону распада русского и других народов России. Вопрос в том, есть ли силы, способные остановить его, пока дрейф не станет лавинообразным. Пока что культура нынешней России находится в отступлении.
Пройдем по некоторым другим сферам культуры, которые подвергаются деформации на наших глазах.
Фундаментальный элемент культуры – язык. В нем записываются, воспроизводятся и развиваются все смыслы мировоззрения. Как говорят, «человек видит и слышит лишь то, к чему его сделал чувствительным язык его народа». Поэтому та деформация языка, которую мы наблюдаем в последние двадцать лет – вовсе не следствие безграмотности. Это – операция той холодной гражданской войны, в состоянии которой мы находимся.
Язык обладает огромной силой: «Словом останавливали солнце, словом разрушали города». В русской культуре слово обладает святостью, и его использование сопряжено с большой ответственностью («Слово гнило да не исходит из уст ваших»). Тут есть латентный конфликт с идеей «свободы слова» в ее западном понимании.
Недавно по вагонам московского метро был расклеен плакат: «Язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли». И подпись: Макиавелли, итальянский мыслитель. Это – замечательное признание наших новых духовных пастырей. Ведь Макиавелли заострил вопрос до предела, утвердив дезинформацию как важное средство власти. Он признался в одном письме от 17 мая 1521 г.: «Долгое время не говорил я того, во что верю, никогда не верю я и в то, что говорю, и если иногда случается так, что я и в самом деле говорю правду, я окутываю ее такой ложью, что ее трудно обнаружить». Вот у каких «мыслителей» заставляют сегодня учиться народ России, для которого Слово всегда было свято.
Деформируется не только словарь языка, но и строение фразы, ритм. Послушайте многих телеведущих или дикторов радио – они говорят как будто уже не по-русски. Язык слабеет как средство взаимопонимания людей, их соединения через музыку речи, передачу тонких смыслов интонациями. Тургенев сказал о русском языке: «В дни сомнений, в дни тягостных раздумий ты один мне поддержка и опора…» Эту опору, данную нам культурой, можно утратить, угроза этого вполне реальна. Значит, надо язык защищать – сознательно и умело.
Нравственное чувство людей оскорбляла начатая еще во время перестройки интенсивная кампания по внедрению в язык «ненормативной лексики» (мата). Его стали узаконивать в литературе и прессе, на эстраде и телевидении. Появление мата в публичном информационном пространстве вызывало общее чувство неловкости, разъединяло людей.
Это была важная диверсия в сфере языка. Ведь для каждого его средства есть своя ниша, оговоренная выработанными в культуре нравственными и эстетическими нормами. Разрушение этой системы вызывает тяжелую болезнь всего организма культуры.

Опросы 2004 г. показали, что 80 % граждан считали использование мата на широкой аудитории недопустимым [147, с. 258]. Но ведь снятие запрета на использование мата было на деле частью культурной политики реформаторов! Это был акт войны, сознательная диверсия против одной из культурных норм, связывающих народ. Недаром 62 % граждан одобрило бы введение цензуры на телевидении [147, с. 80].
Произошел разрыв большой части художественной интеллигенции с траекторией русской культуры, с корпусом художественных образов , которыми питалось наше самосознание. Это фундаментальное проявление кризиса, но политики и деятели культуры сводят его к нехватке денег. Этот вульгарный материализм – плохой признак. Рвется связь с главной нитью мысли и душевного поиска Пушкина и Толстого, Достоевского и Чехова, Платонова и Шолохова! Оставить такое наследство ради чечевичной похлебки Ерофеева – какой духовный и эстетический провал…
Поднявшаяся наверх вместе с новой властью новая художественная элита исходила из небывалой в истории культуры установки необратимого разрыва непрерывности, полного отрицания культуры нескольких прежних поколений. Такие радикальные течения быстро подавлялись и распадались даже в больших революциях (как это произошло с Пролеткультом и РАППом в русской революции). В антисоветской революции обрыв корней производился систематически при поддержке государства. В. Ерофеев в редкостной по ненависти статье «Поминки по советской литературе» пишет: «Итак, это счастливые похороны, совпадающие по времени с похоронами социально-политического маразма» [148].
Удивительна самонадеянность и детская радость В. Ерофеева оттого, что значительная часть стариков (можно было бы сказать, «ветеранов войны и тыла») страдает от тех перемен, которые происходили в стране. Он пишет «о настоящей шекспировской трагедии, происшедшей с частью пожилого поколения, которое к семидесяти годам осознает бессмысленность своего земного существования, отданного ложным идеалам». О ком он это пишет? О поколении тех, кому в 1941 г. было по 20 лет. Они почти все полегли на фронте – и теперь посредственный литератор из номенклатурной семьи приписывает им «осознание бессмысленности своего земного существования». Удивительна наглость иных глупых людей.
Так началось лавинообразное обрушение всех структур культуры. Этика любви, сострадания и взаимопомощи ушла в катакомбы, диктовать стало право сильного. Оттеснили на обочину, как нечто устаревшее, культуру уживчивости, терпимости и уважения. Мы переживаем реванш торжествующего хама – в самых пошлых и вызывающих проявлениях. Это и архитектура элитарных кварталов и заборов, и набор символических вещей (вроде джипов), и уголовная эстетика на телевидении, и повсеместное оскорбление обычаев и приличий. Это и наглое открытое растление коррупцией символических фигур нашей общественной жизни – милиционера и чиновника, офицера и учителя… Все это – следствие культурной революции двух последних десятилетий.
Удар нанесен по всей мировоззренческой матрице, на которой был собран человек – носитель русской культуры XX века, человек советский.
Высокая русская культура, вобравшая в себя универсализм и Православия, и Просвещения, вошла в «симфоническое» взаимодействие с мечтой о Земле и Воле, выраженной в общинном коммунизме. Это породило необычный в истории культуры тип – русского трудящегося XX века. Сохраняя космическое чувство и эсхатологическое восприятие времени, он внес в идеал справедливости вектор реального действия, знания и воли.
Величие этого культурного типа, который возненавидела антисоветская интеллигенция, оценили виднейшие мыслители XX века – и Запада, и Востока (назову Грамши и Кейнса, Сунь Ятсена и Махатму Ганди).
Появление этого типа – не природный процесс, это результат огромной культурной программы. В России произошло то, чего до этого не наблюдалось нигде – культуру высокого, «университетского» типа открыли для массы трудящихся, их не стали отделять от элиты типом культуры. Это – именно то, о чем мечтали русские просветители. В советское время уже как государственная программа началось это «общее дело» – снятие классовых различий через освоение единого языка и мира символов. Теперь идет разделение народа на классы («расы») по культурному признаку – машина культуры этим и занята.
Втоптано в грязь массовое художественное чувство. Говорят, всему виною рынок. Неправда! Продукт «новой» культуры не может конкурировать как товар – ни с советскими, ни с западными продуктами. Почему посещаемость театров в России за годы реформы снизилась в три раза? Да потому, что по своему качеству театр никуда не годится, как люди ни тянутся к этому искусству. Сравните с советскими спектаклями, которыми нас иногда балует канал «Культура», и все станет ясно.
Средства, которые применялись при подавлении «старой» культуры, зачастую преступны. Из духовного пространства России удалены целые пласты культуры – Блока и Брюсова, Горького и Маяковского, многие линии в творчестве Льва Толстого и Есенина, революционные и большинство советских песен и романсов. Каков масштаб ампутации! То опустошение культурной палитры, которое произвели «хозяева» России за двадцать лет – особый тип измены Родине.
За последние двадцать лет художественная элита России стала «играть на понижение». Как будто что-то сломалось в ее мировоззрении. В отношении внешних норм приличия российские СМИ «американизировались». Вот небольшой штрих. Долгие годы во всем мире пробным камнем, на котором проверялись нравственные установки политиков и газет, было отношение к войне США во Вьетнаме. Эта война трактовалась гуманитарной интеллигенцией как аморальная. Ее и представляли с этой точки зрения, как символ кризиса культуры.
С середины 90-х годов телевидение России стало предоставлять экран для голливудских фильмов, обеляющих и даже прославляющих эту войну. Почему? Разве узнали что-то новое о той войне? Нет, изменились критерии благородства. Стиль, конечно, свой, а тип тот же.
Дикторы телевидения заговорили с ерничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. По отношению к «чужим» для США фигурам (Кастро, Чавес, Лукашенко) – ирония и плохо скрытое хамство лакея. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе. Но там в личных разговорах интеллектуалы сами признают, что с падением СССР Запад «оскотинился». Это понимание – шаг к выздоровлению. У нас такого понимания не видно. На телевидении возникла особая мировоззренческая и культурная система, работающая «на понижение». Экран испускает поток пошлости, в которой тонет проблема добра и зла. На этот поток нельзя опереться, в нем захлебывается сам вопрос о бытии. Произошло совмещение того, что должно быть разделено.
Телевидение крутит лицензионные игровые шоу типа: «Слабое звено», «За стеклом», «Последний герой». Каков идейный стержень этих программ? Утверждение социал-дарвинистских принципов борьбы за существование как закона жизни общества. Неспособные уничтожаются, а приспособленные выживают в «естественном отборе». Умри ты сегодня, а я завтра!
Социологи пишут, что в этих программах «знания и эрудиция участников все более уходят на второй план. Акцент делается на возможностях победы над противником через подкуп, сговор, активизацию темных, находящихся в глубине души инстинктов. Практически во всех программах прослеживается идея, что для обладания материальным выигрышем – т. е. деньгами, хороши любые средства. Таким образом, программы ориентируют зрителя на определенный вариант жизни, стиль и способ выживания» [149].
В отношении отодвинутой от «праздника жизни» половины населения России наша официальная культура ведет себя, как в отношении низшей расы. Ее просто не замечают, как досадное явление природы, а если и упоминают, то с «романтической» или глумливой подачей. Социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи! Пьяницы! Колоритные фигуры российского телевидения.
Наш «средний класс» наконец-то переборол старые нормы чести и достоинства. Личная совесть, конечно, осталась, но она без социально контролируемых норм не столь уж действенна. Да, человек в душе раскаивается, а общество сползает в грязь. А ведь без того, чтобы восстановить обязательный минимальный уровень благородства, ни о каком сплочении для выхода из кризиса и речи быть не может.
Достоевский сказал странную фразу: «Красота спасет мир». Блаженная мысль? По трезвому расчету, да. И в то же время много в ней верного, если не понимать ее буквально. В ней надежда на то, что в последний момент невидимые и слабые силы поддержат человека, не дадут ему упасть.
Сейчас положение хуже, чем во времена Достоевского, красоте явно не справиться. Но вспомним и другие невидимые и слабые силы. Вместе они были бы для нас большой опорой. Но подлецы это как будто предвидели и начали загодя вытравлять их из общественного пространства, сживать со света. Но вспомнить о них надо, что-то ведь осталось. Есть такая вещь, которая когда-то была привычной и обыденной – благородство. Теперь о нем говорить не принято, это вещь чуть ли не реакционная.
Благородство укрылось на уровне личности, в виде совести, которая редко выглядывает наружу, а грызет человека ночью. Но о совести говорить не будем, это сущность тайная. Скажем о простой, внешней скорлупе благородства – элементарных нормах общественных отношений, о приличиях, без которых невозможен даже минимальный порядок.
Здесь с момента краха советской мировоззренческой системы, подкрепленной военным потенциалом СССР, в мире наблюдается поразительно быстрая и глубокая деградация. Просто распад. Похоже, что Запад к этому давно тяготел, да «двухполюсная» структура мира не позволяла расслабиться. Теперь препятствий нет.

Средством принижения человека стал в России и подрыв культуры мышления. Была проведена большая кампания по разрушению рационального сознания и механизмов его воспроизводства. Целенаправленное воздействие было оказано на все каналы социодинамики культуры – на школу и вузы, на науку и СМИ, на армию и искусство. Невежество стало действенным. Оно узаконено, подкреплено потоком алогичных, антирациональных утверждений, противоречащих и знанию, и мере, и здравому смыслу. Замечу, что репрессировано и религиозное сознание, его вытесняют оккультизм и суеверия.
Реформа привела к важному провалу в культуре, о котором не принято говорить. Он из тех, которые тянут на дно, как камень на шее – пока не сбросишь, не выплывешь. Речь о том, что элита присвоила себе право на ложь. Мораль затрагивать не будем. Важнее, что общество, где утверждено такое право, слепо. Оно не видит реальности, и с каждой ложью в нем слепнут и поводыри.
Есть преуспевающие «пиратские страны», стоящие на принципе «Не в правде Бог, а в силе». В век Просвещения этот принцип был прикрыт ложью, ушел в молчание круговой поруки – ложь была направлена вовне, а не против своей же нации. У нас произошел другой поворот – элита стала лгать именно «своему» народу.
Стратегия реформ изначально строилась на лжи. Сейчас уже невозможно делать вид, что «мы не знали». Уход от рефлексии загоняет болезнь все глубже, ложь формирует особый тип рациональности. Обман стал социальной нормой реформаторской элиты России – вот главное.
Кризис советской политической системы начался с XX съезда, когда верховная власть партии применила фундаментальный (в отличие от ритуального) обман как средство управления самой партией. Тогда в своем известном докладе Н.С. Хрущев пошел на заведомый и сознательный подлог в заявлении о количественных масштабах репрессий сталинского периода. Это положило начало развитию культуры лжи в политической верхушке. При этом та часть номенклатуры, которая приняла эти нормы, сразу стала сдвигаться к антисоветизму.
А.Н. Яковлев писал в «Черной книге коммунизма»: «После XX съезда в сверхузком кругу своих ближайших друзей и единомышленников мы часто обсуждали проблемы демократизации страны и общества. Избрали простой, как кувалда, метод пропаганды «идей» позднего Ленина. Надо было ясно, четко и внятно вычленить феномен большевизма, отделив его от марксизма прошлого века. А потому без устали говорили о «гениальности» позднего Ленина, о необходимости возврата к ленинскому «плану строительства социализма» через кооперацию, через государственный капитализм и т. д.
Группа истинных, а не мнимых реформаторов разработала (разумеется, устно) следующий план: авторитетом Ленина ударить по Сталину, по сталинизму. А затем, в случае успеха, Плехановым и социал-демократией бить по Ленину, либерализмом и «нравственным социализмом» – по революционаризму вообще» [150].
С тех пор быстрее всего по лестнице партийной (в том числе в общественных науках) иерархии быстрее всего стали продвигаться люди двуличные. Некоторые из них были талантливыми, другие посредственными, но важно, что они приняли нормы двоемыслия, что деформировало всю когнитивную структуру сознания гуманитарной элиты.
Вот, например, воспоминание видного и уважаемого философа Л.Н. Митрохина: «К тому времени (1958) нам была ясна идеологически-корыстная фальшь официальной социальной науки (прежде всего «научного коммунизма») уверявшей, что советский человек «проходит как хозяин по просторам Родины своей»… Да, Федор Васильевич Константинов… был одной из самых мрачных фигур того времени. Под его началом я работал несколько лет, был заведующим сектором, секретарем партбюро Института, переводил его во время командировки в Вену…
Главное в том, чтобы важное отличать от несущественного, от мимолетных эмоций и слов. А состоит оно в том, что все вы (а список людей, причастных к рождению отечественной социологии, более или менее определенен) выступали против духовного ГУЛАГА, против митиных и Константиновых» [151].
Кажется, это – небывалая в истории культуры деформация сознания, произведенная перестройкой. Воспоминания Л.Н. Митрохина полны достоинства и уважения к самому себе. Но если ему «была ясна идеологически-корыстная фальшь официальной социальной науки», из каких побуждений он пробивался вверх по иерархии этой самой науки? Зачем он «был заведующим сектором, секретарем партбюро Института», работал под началом «одной из самых мрачных фигур того времени»? Если он делал это из шкурных побуждений, то зачем откровенничать, да еще принимать благородную позу? Это ненормально. Ведь чтобы после этого себя уважать и на своем примере учить жизни молодежь, должно же было быть какое-то объяснение, какая-то уважительная причина! Но почему же он ее не называет?
Я думаю, его сознание перевернуто перестройкой, и он теперь стесняется как раз того объяснения, которое в норме послужило бы разумным оправданием его поведения. Ну как с такой интеллектуальной элитой может не впасть в кризис страна? Интеллектуальные авторитеты, выведенные теперь на авансцену, передают обществу расщепление своего сознания. Мы не говорим о циничной части номенклатуры, которые после 1991 года пустились во все тяжкие, занялись коррупцией и глумятся над доверчивыми людьми. У этих сознание не расщеплено.
Л.Н. Митрохин не раз возвращается к теме «двуличия» виднейших советских гуманитариев. Так, он пишет об академике Ю.П. Францеве, который очень много сделал для создания научных учреждений социологии в СССР: «Францев вступил в партию и стал делать быструю карьеру по линии МИДа. У меня, однако, сложилось впечатление, что она сопровождалась все более мучительными переживаниями. С одной стороны, он [заместитель главного редактора «Правды», позже ректор Академии общественных наук при ЦК КПСС] уже тогда видел убожество и догматизм официальной идеологии, порочность порядков, ею охраняемых. С другой, – понимал, что сознательно обрек себя на служение этому строю и продолжал настойчиво, порой просто талантливо, восхвалять мудрость ЦК КПСС».
Он представляет Францева почти как своего двойника. Но никакого объяснения тоже не дает. Так хоть бы сказал, что здесь есть какая-то загадка, которую надо было бы разгадать. Это необходимо для выхода из нынешнего культурного кризиса. Можно было бы и шире поставить вопрос: а при других политических режимах разве служение интеллектуала власти не «сопровождается все более мучительными переживаниями»? Да это одна из сложнейших проблем политической философии. Ведь интеллектуалу при осмыслении вариантов политических решений приходится постоянно находить баланс между несоизмеримыми ценностями. Де Токвиль писал: «Мой вкус подсказывает мне: люби свободу, а инстинкт советует: люби равенство». Отсюда и переживания.
Но ведь даже и свобода на деле представляет собой вовсе не гармонический набор благ, а систему конкурирующих между собой и даже несоизмеримых свобод. Есть ситуации в которых «не существует пристойного, честного и адекватного решения», и это не зависит от воли или наклонностей [152, с. 143]. Может ли политик пожертвовать адекватностью решения? Да, если он в этом конфликте выше адекватности поставит свою репутацию «пристойного, честного» человека. Но будет ли это честным?
Эти драматические ситуации – реальность, а «убожество и догматизм официальной идеологии» – шелуха на этой реальности. И академик Францев сделал честный и адекватный выбор – не обращая внимания на эту шелуху, он выполнял то, что считал нужным для укрепления страны – «служил строю» и «восхвалял мудрость ЦК КПСС». Было бы, конечно, еще полезнее, если бы он смог преодолеть «убожество и догматизм» обществоведения, дать советскому строю хорошую теорию. Но, думаю, он трезво осознал, что такой возможности у него нет – не созрели для нее условия и запас знания, они только-только начинают появляться как продукт нашего кризиса.
Эта ситуация не была обдумана. В результате большая часть гуманитарной интеллигенции стала осознавать себя как двуличную, а затем и приняла двуличие и обман как норму. Очень многие впали и в цинизм.
Какую роль сыграл этот обман, вошедший в норму? Приняв логику обмана, элита отошла от рациональности. Позже стало можно игнорировать фактическую информацию, в том числе количественную. Общество утратило инструменты для познания реальности. Лжец теряет контроль над собой, как клептоман, ворующий у себя дома. Речь идет о сдвиге в мировоззрении, подрыве жизнеспособности нашей культуры. Это произошло в самой доктрине реформ и за эти годы стало элементом «культурного ядра» общества. Это программа-вирус нашего сознания.
Большим и резким изменением в культуре стал тот факт, что в идеологическую борьбу активно включились ученые, обладающие «удостоверением» разумного беспристрастного человека (иногда завоевавшего доверие и своей профессиональной работой). Это подрывало систему престижа, важную опору культуры.
Помню, началось в 1987 г. со статей юриста С.С. Алексеева в «Литературной газете», где он утверждал, что на Западе давно нет частной собственности, а все стали кооператорами и распределяют трудовой доход. Казалось невероятным: член-корреспондент АН СССР, ведь он наверняка знает, что на тот момент в США 1 % взрослого населения имел 76 % акций и 78 % других ценных бумаг. Эта доля колебалась очень незначительно начиная с 20-х годов.
Во время перестройки множество академиков, писателей и народных трибунов доказывали, что строительство «рукотворных морей» и стоящих на них ГЭС было следствием абсурдности плановой экономики и нанесло огромный ущерб России. Н.П. Шмелев, депутат Верховного Совета, ответственный работник ЦК КПСС, ныне академик, пишет в важной книге: «Рукотворные моря, возникшие на месте прежних поселений, полей и пастбищ, поглотили миллионы гектаров плодороднейших земель» [153, с. 140]. Но это неправда! Водохранилища отнюдь не «поглотили миллионы гектаров плодороднейших земель», зато позволили оросить 7 млн. га засушливых земель и сделали их действительно плодородной пашней. При строительстве водохранилищ в СССР было затоплено 0,8 млн. га пашни из имевшихся 227 млн. га – 0,35 % всей пашни [68] .

Эта ложь не отвергалась потому, что была вырвана из реального контекста. Честный человек должен был бы сообщить такие сведения: на тот момент в США было 702 больших водохранилища (объемом более 100 млн. м3), а в России 104. А больших плотин (высотой более 15 м) было в 2000 г. в Китае 24 119, в США 6389, в Канаде 820, в Турции 427 и в России 62 [15]. Отставание России в использовании гидроэнергетического потенциала рек колоссально, но общество убедили в том, что водное хозяйство приобрело у нас безумные масштабы [69] .
Поток подобных утверждений заполнил все уголки массового сознания и создавал ложную картину буквально всех сфер бытия России. Наше общество просто контужено массированной ложью.
Тяжелый удар по культуре нанесла ложь, которым был пропитан весь идеологический дискурс перестройки, представляющий ее переходом к демократии и правовому государству. Для тех, кто лично общался с этими идеологами и читал их тексты, эта ложь стала очевидной уже в 1989–1990 гг., но основная масса населения искренне верила в лозунги и обещания – общество действительно доросло до общей потребности в демократии. Но стоило ликвидировать СССР и его политический порядок, как те же идеологи стали издеваться над обманутым населением с удивительной глумливостью.
Валерия Новодворская писала в 1993 г.: «Я лично правами человека накушалась досыта. Некогда и мы, и ЦРУ, и США использовали эту идею как таран для уничтожения коммунистического режима и развала СССР. Эта идея отслужила свое и хватит врать про права человека и про правозащитников. А то как бы не срубить сук, на котором мы все сидим… Я всегда знала, что приличные люди должны иметь права, а неприличные (вроде Крючкова, Хомейни или Ким Ир Сена) – не должны. Право – понятие элитарное. Так что или ты тварь дрожащая, или ты право имеешь. Одно из двух» [154].
A.C. Панарин, говорит о катастрофических изменениях в жизнеустройстве и добавляет: «Но сказанного все же слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму «господствующего дискурса» и господствующей моды» [55, с. 297].
Преобразование системы потребностей. Человек живет в искусственном мире культуры. Важная его часть – мир вещей. Он неразрывно связан с миром идей и чувств, человек осознает себя, свое положение в мире и в обществе по тому, какими вещами владеет и пользуется. Вещи – символы отношений. Воздействуя на отношение людей к вещам, можно изменить и их отношение к людям, к стране, к своей собственной жизни. Отношение людей к вещам – один из главных фронтов борьбы за души людей. Последние двадцать лет граждане России были объектом небывало мощной и форсированной программы по созданию и внедрению в общественное сознание новой системы потребностей. Входе этой программы сначала культурный слой и молодежь, а потом и основную массу граждан втянули в то, что называют «революцией притязаний». То есть, добились сдвига к принятию российскими гражданами постулатов и стереотипов западного общества потребления.
Масса людей стала вожделеть западных стандартов потребления и считать их невыполнение в России невыносимым нарушением «прав человека». Так жить нельзя ! – вот клич человека, страдающего от невыполнимых притязаний. Чтобы получить шанс, пусть эфемерный, на обладание вещами «как на Западе», надо было сломать многие устои российской цивилизации, отбросить многие заданные ею нравственные ограничения.
В обыденном сознании укоренилось представление, что потребности даны человеку объективно, что они естественны. Человеку нужна пища, одежда, жилище и т. д. Слово «объективно» можно принять с оговорками – если учесть, что имеется в виду объективность социального бытия, выскочить далеко за рамки которого отдельный человек не может. Но «естественными» потребности человека считать никак нельзя. Это ошибочное представление.
Человек создан культурой, и его потребности – также продукт культуры. Биологические потребности человека как живого существа очень невелики. Они даже «подавляются» культурой – большинство людей скорее погибнет от голода, чем станет людоедами.
На самых ранних стадиях развития человеческого общества люди жили собирательством и охотой. Материальные потребности у них были еще неразвиты, и на их обеспечение было достаточно потратить около двух часов в день. Это был «век изобилия», и люди имели много времени для досуга, который использовали, чтобы созерцать мир, совместно создавать большие мифологические системы и музыку, заниматься наскальной живописью.
Новые материальные потребности создавались обществом в его развитии как стимул для более интенсивного и продолжительного труда в выполнении общих задач. Они не были предписаны природой человека, а были обусловлены социально исходя из целей данного конкретного общества в данный исторический момент. Как писал Маркс, «потребности производятся точно так же, как и продукты и различные трудовые навыки».
В любом обществе круг потребностей меняется, идет обмен вещами и идеями с другими народами. Это создает противоречия, разрешение их требует развития и хозяйства, и культуры. Уравновешивают этот процесс разум и совесть людей, их исторический опыт, отложившийся в традиции. Любой народ, чтобы сохраниться, должен обеспечить безопасность «национального производства потребностей» от вторжения чужих «программ-вирусов». Обновление системы потребностей как части национальной культуры должно вестись в соответствии с критериями, которые нельзя отдавать на откуп «чужим».
Между тем именно навязывание другому народу специально созданной, наподобие боевого вируса, системы потребностей является одним из главных средств ослабления и подчинения этого народа. Так, например, англичане произвели захват Китая в XIX веке. Все попытки соблазнить китайцев западными товарами были безуспешны – от имени императора послов и купцов благодарили за подарки и хвалили эти «занимательные штучки», но отвечали, что надобности в них у китайцев нет. Англичанам пришлось вести тяжелые войны, чтобы заставить Китай разрешить на его территории торговлю опиумом, который для этого стали производить в Индии. С этого и началось – с сильного наркотика, потом пошли в ход более слабые (граммофоны, чайники со свистком и пр.). Как известно, «животное хочет того, в чем нуждается, а человек нуждается в том, чего хочет».
Проблему потребностей глубоко изучал Маркс, создавая свою теорию революции. Из опыта буржуазных революций он сделал вывод: «Радикальная революция может быть только революцией радикальных потребностей». Быстрое изменение системы потребностей (и материальных, и духовных) толкает общество к революционному изменению жизнеустройства, вплоть до самоотречения народа. Оно и порождает смуты как самые тяжелые кризисы.
Капитализм (рыночная экономика) – первая цивилизация, которая не может существовать без экспансии, как акула не может дышать, не двигаясь. Поэтому капитализм нуждается в непрерывном расширении и обновлении потребностей, чтобы жажда потребления становилась все более жгучей и ненасытной. У себя дома Запад создал тупиковую ветвь культуры – «общество потребления».
Это очень необычный тип бытия. Будучи одержимо идеей прогресса, индустриальное общество создавало все новые и новые вещи и налаживало их массовое производство. Изучение их потребления показало, что здесь кроется мощный способ господства. Возникла технология рекламы, позволяющая внушить людям страстное желание иметь ту или иную вещь (был обнаружен парадокс: «ненужные вещи нужнее людям, чем нужные»). В молодом буржуазном обществе, в век Просвещения говорилось: «Я мыслю, значит, я существую». Сейчас, на нисходящей ветви жизненного цикла, в обществе потребления, говорят: «Иметь – значит быть».
Но для нас важнее тот факт, что буржуазное общество создало целую индустрию производства потребностей на экспорт. Доктрина этого экспорта была отработана в «опиумных войнах».
Потребности стали интенсивно экспортироваться Западом через разные механизмы – грубо говоря, и с помощью кино, и с помощью канонерок (теперь авианосцев). Разные народы по-разному закрывались от этого экспорта, сохраняя баланс между структурой потребностей и теми реально доступными ресурсами для их удовлетворения, которыми они располагали. При ослаблении этих защит происходит, по выражению Маркса, «ускользание национальной почвы» из-под производства потребностей, и они начинают полностью формироваться в центрах мирового капитализма. Такие народы он сравнил с аборигенами, чахнущими от европейских болезней. Западных источников дохода нет, западного образа жизни создать невозможно, а потребности западные.
В «Коммунистическом манифесте» Маркса и Энгельса сказано: «Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Низкие цены ее товаров – вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под угрозой вымирания она заставляет все народы ввести у себя то, что она называет «цивилизацией», то есть самим стать буржуазными. Одним словом, она создает мир по своему образу и подобию».
Таким образом, «экспорт потребностей» – одно из важных средств в войне цивилизаций. «Слаборазвитость» и есть такое состояние культуры, когда элита становится «компрадорской», то есть тратит национальные ресурсы на покупку заграничных товаров для собственного потребления, а массы с таким положением соглашаются, потому что надеются вкусить хоть немного от заграничных благ.
Сейчас в России продолжается большая программа по превращению наших граждан в чахнущих аборигенов, начатая в перестройку. В ноябре 2000 г. президент В.В. Путин, выступая перед студентами Новосибирского государственного университета, сказал, что России «необходимо открыть границы. При этом части российских производителей станет неуютно под давлением более качественной и дешевой зарубежной продукции». Далее он пояснил, что идти по этому пути необходимо – иначе «мы все вымрем, как динозавры».
Это суждение почти буквально повторяет формулу из «Коммунистического манифеста» – внушив страх перед «угрозой вымирания без западных товаров», буржуазия заставит наш народ ввести у себя то, что она называет «цивилизацией», то есть самим стать буржуазными. Одним словом, она создаст Россию по тому образу и подобию, какой желает.
Тут Маркс ошибся, а В.В. Путин отнесся к нему некритически. «Китайские стены» буржуазия разрушала не товарами, а самой обычной артиллерией и подкупом элиты, а динозавры вымерли не от нехватки западных товаров, а от холода. Нам такая участь тоже грозит – не от нехватки иномарок, а от кризиса теплоснабжения.
В прошлом сильнейшим барьером, защищавшим местную («реалистичную») систему потребностей, были сословные и кастовые рамки культуры. Таким барьером, например, было закрыто крестьянство в России. Крестьянину и в голову бы не пришло купить сапоги или гармонь до того, как он накопил на лошадь и плуг – он ходил в лаптях. Так же в середине века было защищено население Индии и в большой степени Японии. Позже защитой служил мессианизм национальной идеологии (в СССР, Японии, Китае). Были и другие защиты – у нас, например, осознание смертельной внешней угрозы, формирующей потребности «окопного быта».
Процесс внедрения «невозможных» потребностей протекал в СССР начиная с 60-х годов, когда ослабевали указанные выше защиты. Они были обрушены обвально в годы перестройки под ударами всей государственной идеологической машины. При этом новая система потребностей была воспринята населением не на подъеме хозяйства, а при резком сокращении местной ресурсной базы для их удовлетворения. Это привело к быстрому регрессу хозяйства – с одновременным культурным кризисом и распадом системы солидарных связей. Монолит народа рассыпался на кучу песка, зыбучий конгломерат мельчайших человеческих образований – семей, кланов, шаек.
В ходе довольно длительной культурной кампании в наше общество были импортированы и внедрены в сознание потребности, якобы удовлетворенные на Западе. При помощи прямых подлогов и недоговоренностей было создано также убеждение, что этот комплекс потребностей может быть удовлетворен и в России – надо только «перестроить» наш дом, главные структуры жизнеустройства. В дальнейшем это убеждение обрушилось и превратилось в более хищную, но реалистичную формулу: « кое-кто в России может потреблять так же, как на Западе». Но потребности остались, они обладают большой инерцией.
Реальность нам известна: дом «перестроили» так, что отдали хозяйство на поток и разграбление. Выше говорилось, что за годы реформы в России в три раза сократилось число тракторов и в три раза увеличилось число личных легковых автомобилей.
В результате множество людей не могут удовлетворить даже самые обычные, традиционные жизненные потребности. Но при этом и несбыточные остались! И оттого, что несбыточность их очевидна, но в то же время отвергается сердцем, люди испытывают сильный стресс, который и разрушает структуры сознания. «Хочу «Форд» любой ценой!» – это коверкает душу, толкает к разрыву со здравым смыслом и с совестью. Многие не выдерживают и скатываются к принятию принципа «человек человеку волк». Рушатся солидарные связи, соединявшие население в народ.
Если «Форд» надо «любой ценой», то не жалко продать ни Курильские острова, ни русских девушек в публичные дома, ни ракеты «Игла» Басаеву. И люди, и отдельные чиновники, и целые организации становятся подобны наркоману, который тащит из дому – какая уж тут суверенная демократия. Не может быть суверенитета у тех, кто клянчит займы и кредиты, а вместо тракторов производит «Форд-Фиесту».
Когда идеологи и «технологи» планировали и проводили эту акцию, они преследовали, конечно, конкретные политические цели. Но удар по здоровью страны нанесен несопоставимый с конъюнктурной задачей – создан порочный круг угасания народа. Система потребностей, даже при условии ее более или менее продолжительной изоляции, обладает инерцией и воспроизводится, причем, возможно, во все более уродливой форме.
Поэтому даже если бы удалось каким-то образом вновь поставить эффективные барьеры для «экспорта соблазнов», внутреннее противоречие не было бы разрешено. Ни само по себе экономическое «закрытие» России, ни появление анклавов общинного строя в ходе нынешней ее архаизации не подрывают воспроизводства «потребностей идолопоклонника». Таким образом, у нас есть реальный шанс «зачахнуть», превратившись в слаборазвитое общество.
Возникает вопрос, не оказались ли мы в новой «экзистенциальной» ловушке – как и перед революцией начала XX века? До начала XX века почти 90 % населения России жили с уравнительным крестьянским мироощущением («архаический аграрный коммунизм»), укрепленным Православием (или уравнительным же исламом). Благодаря этому культуре было чуждо мальтузианство, так что всякому рождавшемуся было гарантировано право на жизнь.
Даже при том низком уровне производительных сил, который был обусловлен исторически и географически, ресурсов хватало для жизни растущему населению. В то же время было возможно выделять достаточно средств для развития культуры и науки – создавать потенциал модернизации. Это не вызывало социальной злобы вследствие сильных сословных рамок, так что крестьяне не претендовали на то, чтобы «жить как баре».
В начале XX века, под воздействием импортированного зрелого капитализма это устройство стало разваливаться, но кризис был разрешен через революцию. Она сделала уклад жизни более уравнительным, но мессианским и в то же время производительным. Жизнь улучшалась, но баланс между ресурсами и потребностями поддерживался благодаря сохранению инерции «коммунизма» и наличию психологических и идеологических защит против неадекватных потребностей. На этом этапе так же, как раньше, в культуре не было мальтузианства и стремления к конкуренции, так что население росло и осваивало территорию.
В 70–80-е годы большинство населения обрело тип жизни «среднего класса». В массовом сознании стал происходить сдвиг от советского коммунизма («архаического крестьянского») к социал-демократии, а потом и либерализму. В культуре интеллигенции возник компонент социал-дарвинизма и соблазн выиграть в конкуренции. Из интеллигенции социал-дарвинизм стал просачиваться в массовое сознание. Право на жизнь (например, в виде права на труд и на жилье) стало ставиться под сомнение – сначала неявно, а потом все более громко. Положение изменилось кардинально в конце 80-х годов, когда это отрицание стало основой официальной идеологии.
Одновременное снятие норм официального коммунизма и иссякание коммунизма архаического (при угасании Православия) изменило общество так, что сегодня, под ударами реформы, оно впало в демографический кризис, обусловленный не только и не столько социальными, сколько мировоззренческими причинами. Еще немного – и новое население России ни по количеству, ни по типу сознания и мотивации уже не сможет не только осваивать, но и держать территорию. Оно начнет стягиваться к «центрам комфорта», так что весь облик страны будет быстро меняться. Такие проекты уже предлагаются.
Таким образом, опыт последних десяти лет заставляет нас сформулировать тяжелую гипотезу: русские могли быть большим народом и населять Евразию с одновременным поддержанием высокого уровня культуры и темпом развития только в двух вариантах: при комбинации Православия с аграрным коммунизмом и феодально-общинным строем – или при комбинации официального коммунизма с большевизмом и советским строем. При капитализме, хоть либеральном, хоть криминальном, они стянутся в небольшой народ Восточной Европы с утратой статуса державы и высокой культуры.
Переход к импортированным из иного общества «несбыточным» потребностям – это социальная болезнь. Болезнь эта страшна не только страданиями, но и тем, что порождает порочный круг, ведущий к саморазрушению организма. Разорвать этот круг нельзя ни потакая больному – частично удовлетворяя его несбыточные потребности за счет сограждан – ни улучшая понемногу «все стороны жизни». Противоречие объективно чревато катастрофой – раскол общества и расщепление каждой личности создают напряжение, которое может разрядиться и ползучей («молекулярной») гражданской войной, и войнами – нового, незнакомого нам типа. России грозит гражданская война «постмодерна», порожденная «революцией притязаний».
Исход зависит от того, сможет ли та часть интеллигенции, что осознала опасность и сохранила силы для действия, собрать осколки культурного ядра России, чтобы составить из них то зеркало, в котором каждый из нас сможет увидеть себя как судьбу, как частицу судьбы народа. Тогда будет у нас шанс испытать катарсис, вспомнить свой долг перед нашими мертвыми и нашими потомками – и начать восстанавливать свой дом, хотя бы уже с землянки и барака.
РЫНОК, КУЛЬТУРА И ПРЕСТУПНОСТЬ
За последние двадцать лет в России, в основном, завершилась смена общественного строя. Новое жизнеустройство представило свои принципиальные признаки. Что произошло при этом переходе с одним из главных условий безопасности основной массы людей – их защищенностью от преступника ? Произошло событие аномальное – в одной из самых благополучных в этом смысле стран мира почти искусственно раскручен маховик жесткой, массовой, организованной преступности. Страна перешла в совершенно новое качество – новый политический режим сдал население в лапы «братвы».
Как взрастили эту угрозу? Ведь это – новое явление. Был у нас в 60–70-е годы преступный мир, но он был замкнут, скрыт, он маскировался. Он держался в рамках теневой экономики и воровства, воспроизводился без расширения масштабов . Общество – и хозяйство, и нравственность, и органы правопорядка – не создавало питательной среды для взрывного роста этой раковой опухоли.
Причины ее нынешнего роста известны, и первая из них – социальное бедствие, к которому привела реформа. Из числа тех, кто совершил преступление, более половины составляют теперь «лица без постоянного источника дохода». Большинство из другой половины имеют доходы ниже прожиточного минимума. Изменились социальные условия! Честным трудом прожить трудно, на этом «рынке» у массы молодежи никаких перспектив, реформа «выдавила» ее в преступность.
Но только от бедности люди не становятся ворами и убийцами – необходимо было и разрушение нравственных устоев. Оно было произведено, и сочетание этих причин с неизбежностью повлекло за собой взрыв массовой преступности. В России возникли новые культурные условия жизни, когда множество молодых людей идут в банды и преступные «фирмы» как на нормальную работу.
Преступность – процесс активный, она затягивает в свою воронку все больше людей, преступники и их жертвы переплетаются, меняя всю ткань общества. Бедность одних ускоряет обеднение соседей, что может создать лавинообразную цепную реакцию. Люди, впавшие в крайнюю бедность, разрушают окружающую их среду обитания. Этот процесс и был сразу запущен одновременно с реформой. Его долгосрочность предопределена уже тем, что сильнее всего обеднели семьи с детьми, и большая масса подростков стала вливаться в преступный мир.
Это – массивный социальный процесс, который не будет переломлен небольшими «социальными» подачками. В 2005 г. по отношению к 2000 г. распространенность алкоголизма среди подростков увеличилась на 93 %, а алкогольных психозов на 300 % [156].

Но главная проблема в том, что преступное сознание заняло господствующие высоты в экономике, искусстве, на телевидении. Культ денег и силы! На Западе уже в середине неолиберальной волны был сделан вывод, что цена ее оплачивается прежде всего детьми и подростками. Американский социолог К. Лэш пишет в книге «Восстание элит»: «Телевизор, по бедности, становится главной нянькой при ребенке… [Дети] подвергаются его воздействию в той грубой, однако соблазнительной форме, которая представляет ценности рынка на понятном им простейшем языке. Самым недвусмысленным образом коммерческое телевидение ярко высвечивает тот цинизм, который всегда косвенно подразумевался идеологией рынка» [157, с. 79].
Растлевающее воздействие телевидения образует кооперативный эффект с одновременным обеднением населения. Входе рыночной реформы в России сильнее всего обеднели именно дети (особенно семьи с двумя-тремя детьми). И глубина их обеднения не идет ни в какое сравнение с бедностью на Западе. А вот что там принесла неолиберальная реформа: «Самым тревожным симптомом оказывается обращение детей в культуру преступления. Не имея никаких видов на будущее, они глухи к требованиям благоразумия, не говоря о совести. Они знают, чего они хотят, и хотят они этого сейчас. Отсрочивание удовлетворения, планирование будущего, накапливание зачетов – все это ничего не значит для этих преждевременно ожесточившихся детей улицы. Поскольку они считают, что умрут молодыми, уголовная мера наказания также не производит на них впечатления. Они, конечно, живут рискованной жизнью, но в какой-то момент риск оказывается самоцелью, альтернативой полной безнадежности, в которой им иначе пришлось бы пребывать… В своем стремлении к немедленному вознаграждению и его отождествлении с материальным приобретением преступные классы лишь подражают тем, кто стоит над ними» [157, с. 169].
Именно это, и в гораздо большей степени, произошло в России. Без духовного оправдания преступника авторитетом искусства не было бы взрыва преступности. Особенностью нашего кризиса стало включение в этическую базу элиты элементов преступной морали – в прямом смысле. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии – таков был социальный заказ элиты культурного слоя.
Вот один из последних примеров – сериал «Сонька – Золотая Ручка», который снял Виктор Иванович Мережко. Он восхищен ею – «талантливая воровка». В этой воровке, которая действовала в составе банды, он видит героя, востребованного нынешним обществом: «Она уже легенда. И войдет в число женщин-героинь обязательно! Это наша Мата Хари. Но не шпионка, а воровка». Национальная героиня России! В этих похвалах Мережко поддерживает телеканал «Россия»: «Ее таланту и авторитету в уголовном мире не было равных».
В русском фольклоре с уважением отзывались о мятежниках, иногда и о разбойниках с трагической судьбой, но не о профессиональных ворах и грабителях. Мережко говорит о том, что его побудила прославлять Соньку: «Уникальность и романтичность личности. Другой такой в нашей истории не было. Она не бандит вроде Пугачева или Разина». Вот теперь о ком надо слагать народные песни типа «Есть на Волге утес».
Режиссера спросили, хотелось бы ему встретиться с живой Сонькой. В ответ: «Конечно! Обязательно выразил бы ей свой восторг, уважение». Уважение! Мережко воровку уважает и детей учит: «Мы с дочкой даже сходили на Ваганьковское кладбище, где, по легенде, лежит Золотая Ручка. Нашли мраморный памятник, цветочки положили…» [158].
Чтобы этот особый дух «уважения к вору» навязать, хоть на время, большой части народа, трудилась целая армия поэтов, профессоров, газетчиков. Первая их задача была – устранить общие нравственные нормы, которые были для людей неписаным законом. В результате сегодня одним из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь стало широкое распространение и укоренение преступного мышления. Это нечто более глубокое, чем сама преступность. Этот вал антиморали накатывает на Россию и становится одной из фундаментальных угроз…
Российское общество подходит к пороговому моменту в исчерпании ресурсов советской культуры. При этом никаких ресурсов альтернативной культуры (например, «западной») не появилось. До сих пор даже и антисоветская мысль в России питалась советской культурой и была ее порождением, а теперь и она – как рыба, глотающая воздух на песке.
Обрезав советские корни, жители России не обрели других и становятся людьми ниоткуда, идущими в никуда. Когда они дойдут до нужной кондиции, их богатства и человеческий материал будут потреблены более жизнеспособными цивилизациями. Но исход вовсе не предопределен. Если молодежь России хочет выжить как большая культурная общность, она еще имеет время, чтобы хладнокровно рассмотреть все варианты будущего и определиться. Главные устои культуры быстро не исчезают, а лишь уходят вглубь, становятся сокровенными и теряют качества активных социальных факторов. Нужны усилия, чтобы их «оживить».

Продолжение следует.

0

13

Глава 11 ПОДРЫВ РАЦИОНАЛЬНОСТИ

Для земной жизни нужны инструменты рационального мышления – точный язык, логика, мера, навыки рефлексии и проектирования. Все они были сильно повреждены во время перестройки, а затем подрывались в ходе реформы. Сейчас сознание общества и особенно элиты хаотизировано и не справляется с задачами, которые ставит кризис. Резко снизилось качество решений и управления, возникли аномальные зоны, где принимаются наихудшие решения из всех возможных. Дальнейшая деградация рационального сознания – всеобщая угроза.
За прошедшие двадцать лет основные типы сбоев рационального мышления устоялись и определились. Принципиального их устранения не произошло. Поэтому их можно рассматривать как систему, устранение которой требует больших усилий. Восстановление навыков и норм рациональности требуют специальной программы, самопроизвольно трещины не зарастут. При этом рассмотрении будем приводить в качестве иллюстрации хорошо известные примеры. Они своего учебного значения не потеряли [70] .
Небольшое антисоветское меньшинство действовало во время перестройки и реформы вполне разумно. Оно получило именно то, чего хотело. Умозаключения и расчеты составлявших его групп были верны. Говоря суконным языком, их интеллектуальные инструменты оказались исправны. Но за ними стояли миллионы тех, кто составлял нашу «трудовую интеллигенцию», а за нею – наш родной рабочий класс. Это те десятки миллионов наших горожан, которые ожидали от разгрома СССР совсем иного. Они хотели чего-то большого и чистого.
Их желания и надежды были скрупулезно изучены, и вот непреложный факт истории: образованная часть граждан огромной страны, перейдя к «новому мышлению», неверно рассчитала последствия своих действий и движений души. А ведь специалисты указывали, что при этом «новом мышлении» будут приниматься наихудшие для большинства решения. Ты разрушаешь советскую систему, мечтая о шведской модели и цивилизованном западном инвесторе, а созданный тобою хаос втягивается в гнусные лапы братвы, которая пинком выбрасывает тебя на помойку.
Более того, 90-е годы обнаружили небывалую интеллектуальную деформацию – люди и ужасную действительность видели, и ее расхождение с увлекшими их лозунгами видели, и косточки им никакой не кинули – а они все равно кричали: «Я требую дальнейшего повышения цен и реформы ЖКХ!» Сейчас таких осталось немного – иных уж нет, а те далече… Но деформация осталась, в тысячах иных проявлений.
С этого факта и начнем. В своих рассуждениях 80-х годов влиятельная часть нашей интеллигенции допустила ряд фундаментальных ошибок. В результате этих ошибок были сделаны ложные выводы и приняты неверные (с точки зрения интересов большинства даже самой интеллигенции) решения. За интеллигенцией пошла масса людей – кому же верить, как не своим образованным близким. В результате страна оказалась на грани катастрофы и погрузилась в кризис, из которого неясно, как выбраться. После 2000 г. этот кризис слегка заморозили – и то слава Богу. Но подморозить – не значит вылечить. Когда «заморозка» перестанет действовать, каково нам придется?
Да и сами ошибки – лишь симптом. Причиной их было нарушение норм рациональности. Перестройка привела к ее тяжелому поражению. Вместо анализа ошибок и «починки» инструментов разумного мышления, как это принято делать при любых технических сбоях или авариях, произошел срыв – эти ошибки побудили к дальнейшему отходу от норм разумного мышления, в результате чего общество и сорвалось в тяжелейший кризис. Если бы наши либеральные реформаторы, исходя из своей веры и своих идеалов рассуждали согласно правилам здравого смысла и логики, сверяли бы свои выводы с реальностью, то мы могли бы избежать срыва и найти разумный компромисс между интересами разных частей общества. Большинство при этом все равно бы пострадало (за ошибки надо платить), но не так сильно.
Получилось наоборот, правящая элита шаг за шагом толкала к лавинообразныму распаду всей сложной конструкции рационального сознания. Утрата здравого смысла, стала нормой нашей общественной жизни. Люди грезили наяву и отвергали предупреждения, мешающие наслаждаться приятными образами близкого будущего, которые им рисовали идеологи. Это состояние нашего общества, будучи и причиной, и следствием распада («демонтажа») народа, я считаю одной из главных угроз самому существованию России как целостной страны и культуры.
Угроза эта – общенациональная. От поражающего действия этого удара в той или иной мере пострадали все социальные группы и все политические течения. Устойчивее всех оказались крестьяне. Это понятно – чем дальше люди от политики и идеологических схваток, тем легче им сохранить здравый смысл и логику, пусть и платя за это усилением тугодумия. Элита же составила главную «группу риска».

Разум и мышление человека – едва ли не главная проблема философии. В XX веке все чаще стали происходить их массовые отказы и срывы. Трудным для понимания случаем стал соблазн фашизма, которому поддался разумный и рассудительный народ. Без таких чудовищных антигуманистических проявлений, но сходным по глубине спадом рациональности стала катастрофа СССР-России. Сейчас, после длительных наблюдений, мы можем дать хотя бы описание этого странного сбоя в сознании нашего большого культурного народа. Описание – это еще не рецепт лечения, но необходимый шаг.
Терапия кризиса – большая философская тема. Этой темой занимался Гуссерль. Он сформулировал вывод, к которому в конце 90-х годов интуитивно пришли и многие люди в России, разных профессий и уровня образования. Смысл его в том, что большой терапевтический эффект имеет просто спокойное описание кризиса. То, что мучает практически все общество, надо вербализовать, изложить. Этому и посвящена глава.
Наше познание начинает с чувств, переходит к рассудку, а затем к разуму. Логическое мышление использует способность разума делать умозаключения. Конечно, великие идеи можно высказывать и вопреки рассудку – так вещают иные пророки. Но пророки не живут в своем отечестве, а мы ведем речь о мышлении граждан нашего отечества, с которыми вместе переживаем трудные времена.
В реальной жизни мы обычно не имеем времени, чтобы делать сложные умозаключения по всем вопросам. Мы справляемся с помощью здравого смысла. Это тоже инструмент разума. Правда, у «элиты» он ценится невысоко, куда ниже, чем теоретические доводы. Но в условиях кризиса роль здравого смысла резко возрастает. В это время у нас мал запас прочности, и мы вынуждены искать не максимальную выгоду, а минимальный ущерб. Теория может привести к наилучшему решению, но чаще ведет к полному провалу – если она не годится. Здравый смысл не дает блестящих решений, но предохраняет от наихудших. Вот этого нам сегодня очень не хватает.
Рациональность, в которой мы обучены мыслить, была не всегда присуща человеку. Она возникла в XVI–XVIII веках в Европе. Это «рациональность Просвещения». Она выработала приемы выявления причинно-следственных связей. Навыки таких умозаключений люди приобретают во многом стихийно, через общение с множеством людей своей культуры, но этим навыкам обучают в школе и вузе, как любому другому мастерству. Надо учиться думать, повышать свою квалификацию, осваивать новые инструменты и методы. А мы в 90-е годы сломали и старые инструменты, отвергли самые элементарные методы и нормы. Праздник угнетенных!
Восстановление рациональности, опоры на рассудок и разум, стало сейчас нашей общенародной, надклассовой задачей. В нынешнем состоянии сознания мы все вместе, солидарно скользим к пропасти. Где-то не рассчитали идеологи реформы, и под их избыточными ударами поглупели в равной степени эксплуататоры и эксплуатируемые, казаки и разбойники. Одного этого фактора достаточно для угасания народа.
Интуитивно люди эту угрозу чувствуют, поэтому такую поддержку получают те редкие политики, которые говорят, хотя бы в малых дозах, на языке здравого смысла (как сказал об этой проблеме Киплинг, вернулись «от богов Торжищ к богам Азбучных истин»). И главная заслуга таких политиков – не в том, что они выправили какое-то частное искривление в нашем обществе, а в их оздоровляющем воздействии на сознание. Они вытаскивают людей из зазеркалья в реальность, в мир угроз, с которыми вполне можно совладать. Конечно, если дело пойдет на лад, нам придется говорить и об опасности «диктата разума», о скуке всепроникающей логики и расчета. Но до этого пока далеко. И здесь мы поговорим о тех главных прорехах, которые возникли в нашей способности к разумному мышлению. Эти бреши надо срочно заделывать.
Общество и государство России еще не преодолели системный кризис конца XX века. Его тяжесть и продолжительность во многом обусловлены тем, что как раз к его началу в СССР усугубился мировоззренческий кризис, вызванный в 60-е годы быстрой сменой образа жизни большинства населения (урбанизацией). Он сопровождался сдвигом в сознании.
Это выразилось, в частности, в уходе от осмысления фундаментальных вопросов. Их как будто и не существовало, не было никакой возможности поставить их на обсуждение. Из рассуждений была исключена категория выбора. Говорили не о том, «куда и зачем двигаться», а «каким транспортом» и «с какой скоростью». Иррациональным был уже сам лозунг « иного не дано !»
В среде специалистов, которые разрабатывали доктрину реформ, методологическим принципом стала безответственность. Вспомним слова В.В. Путина о том, что с начала 90-х годов Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала». Вот это заявление, таких свет не видал! Уничтожили половину экономического потенциала России, и ухом не ведут. И все мы должны это принять за невинную шалость – уважать этих людей, называть их именами проспекты и хоронить с почестями. А ведь они, помимо прочего, лжецы, что ж тут скрывать.
Ни в одном документе 90-х годов не было сказано, что готовился демонтаж экономической системы России. Значит, власть следовала тайному плану. Где секретные протоколы к этому « пакту » Гайдара с неизвестным Риббентропом?
Надо же дать оценку этой программе с точки зрения законов и канонов государственной безопасности. Ведь в 1999 г. новая власть приняла дела у Ельцина и его команды, но их отчета не обнародовала. Да и сегодня имя Ельцина присваивается библиотекам и университетам, это явный знак одобрения его дел. Все уже этим по горло сыты.
Наблюдалась поразительная вещь: ни один из ведущих экономистов не сказал, что советское хозяйство может быть переделано в рыночное хозяйство западного типа. Никто никогда не утверждал также, что в России можно построить экономическую систему западного типа. Ситуация в интеллектуальном плане аномальная: заявления по важнейшему для народа вопросу строились на предположении, которого никто не решался явно высказать. Никто не заявил, что на рельсах нынешнего курса возникнет дееспособное хозяйство, достаточное, чтобы гарантировать выживание России как целостной страны и народа. Ведь если этого не будет, то уплаченную народом тяжелую цену за реформу уже никак нельзя будет оправдать. Однако, сколько ни изучаешь документов и выступлений, никто четко не заявляет, что он, академик такой-то, уверен, что курс реформ выведет нас на безопасный уровень без срыва в катастрофу. А вот предупреждений об очень высоком риске сорваться в катастрофу было достаточно.
Итак, главные авторитеты не утверждали, что жизнеустройство страны может быть переделано без катастрофы – но тут же требовали его переделать. Тот факт, что общество принимало подобные катастрофические предложения без обоснования и критического анализа, говорит о том, что к концу 80-х годов в СССР и России уже имел место отход от рационального мышления.
Академик А.Н. Яковлев сказал в мае 1991 г.: «Серьезный, глубокий, по-настоящему научный анализ брежневизма – точнее, периода 60-х – середины 80-х годов – еще впереди, его даже не начинали».
Если так, что же ты лезешь производить радикальную переделку этого общества?! Разумный человек, если он не вредитель, обязан сначала изучить объект реформы, провести его «серьезный, глубокий, по-настоящему научный анализ».
Для общества было жизненно важно разобраться именно в сути выбора, перед которым оно было поставлено, и основная масса народа надеялась на то, что интеллигенция – философы, историки, социологи – в этом разберется и растолкует остальным. Люди считали, что это – их профессиональный долг. Они ошиблись – элита этого долга не чувствовала и сама впала в утопию. Уже к середине 90-х годов мнение о том, что экономическая реформа в России «потерпела провал» и привела к «опустошительному ущербу», стало общепризнанным (пусть негласно) и среди российских, и среди западных специалистов. В 1996 г. видные экономисты Н. Петраков и В. Перламутров писали в академическом журнале «Вопросы экономики»: «Анализ политики правительства Гайдара – Черномырдина дает все основания полагать, что их усилиями Россия за последние четыре года переместилась из состояния кризиса в состояние катастрофы» [159].
Нобелевский лауреат по экономике Дж. Стиглиц дает такую оценку: «Россия обрела самое худшее из всех возможных состояний общества – колоссальный упадок, сопровождаемый столь же огромным ростом неравенства. И прогноз на будущее мрачен: крайнее неравенство препятствует росту» [160, с. 188].
Вдумаемся в этот вывод: в результате реформ мы получили самое худшее из всех возможных состояний общества. Значит, речь идет не о частных ошибках, вызванных новизной задачи и неопределенностью условий, а о системе ошибок. Перед нами явление крупного масштаба: на огромном пространстве создана хозяйственная и социальная катастрофа не имеющая прецедента в индустриальном обществе Нового времени. Украина – большая развитая европейская страна. В 2000 г. средняя реальная заработная плата здесь составляла 27 % от уровня 1990 года (в РФ 42 %, в Таджикистане 7 %).
Казалось бы, перед разумным человеком возник очень важный объект исследований, анализа, размышлений и диалога. Но за прошедшие 20 лет никакого стремления к рефлексии по отношению к методологическим основаниям программы реформ в среде обществоведов не наблюдается – за исключением отдельных личностей, которые при настойчивой попытке гласной рефлексии становятся диссидентами профессионального сообщества. Американские эксперты А. Эмсден и др., работавшие в России, пишут в своем докладе: «Тем экономистам в бывшем Советском Союзе и Восточной Европе, которые возражали против принятых подходов, навешивали ярлык скрытых сталинистов» [161, с. 67]. В те годы этот ярлык означал изгнание человека как профессионала. Понятно, что мало кто шел на конфликт, пытаясь открыть дискуссию. Часто такой поступок совершали люди как раз слишком эмоциональные, их выступление воспринималось как крик отчаяния, и рационального разговора не получалось.

Проявлений «порчи сознания» множество. Проблема классификации, однако, непроста, поскольку любое умозаключение представляет собой довольно сложную систему. В случае ее деформации обычно возникает сразу несколько ошибок, так что один и тот же заметный случай может быть отнесен к разным классам нарушений.
Возьмем самые распространенные случаи нарушений, которые будем иллюстрировать известными примерами. Обычное дело – отход от реалистического мышления. Его цель – создать правильные представления. Это бывает трудно и неприятно, и люди дают слабину, что называется, халтурят . Они прибегают к особому суррогату мышления, которое создает приятные представления и вытесняет неприятные. Вместо того, чтобы упорно и мужественно обдумать трудную проблему, а потом взяться за нее практическим, человек начинает грезить наяву. Это называется аутистическое мышление, и нередко оно берет абсолютный перевес.
Так большая часть элита грезила наяву о разрушении «империи зла». Мессианский антисоветизм лишил их разума (но не хватательных инстинктов). Вот признание-манифест А. Ципко: «Мы, интеллектуалы особого рода, начали духовно развиваться во времена сталинских страхов, пережили разочарование в хрущевской оттепели, мучительно долго ждали окончания брежневского застоя, делали перестройку. И, наконец, при своей жизни, своими глазами можем увидеть, во что вылились на практике и наши идеи, и наши надежды…
Не надо обманывать себя… Мы были и до сих пор являемся идеологами антитоталитарной – и тем самым антикоммунистической – революции… Наше мышление по преимуществу идеологично, ибо оно рассматривало старую коммунистическую систему как врага, как то, что должно умереть, распасться, обратиться в руины, как Вавилонская башня. Хотя у каждого из нас были разные враги: марксизм, военно-промышленный комплекс, имперское наследство, сталинистское извращение ленинизма и т. д. И чем больше каждого из нас прежняя система давила и притесняла, тем сильнее было желание дождаться ее гибели и распада, тем сильнее было желание расшатать, опрокинуть ее устои… Отсюда и исходная, подсознательная разрушительность нашего мышления, наших трудов, которые перевернули советский мир… Мы не знали Запада, мы страдали романтическим либерализмом и страстным желанием уже при этой жизни дождаться разрушительных перемен…» [162].
Эта помесь мессианства, идиотизма и хищности породила небывалый в истории проект уничтожения народного хозяйства собственной страны. Вместо производства на первый план в сознании вышел рынок – механизм распределения. «Реальная экономика» была представлена как нечто презренное и антигуманное. За 1991–1994 гг. промышленное производство сократилось более чем в два раза. Директор Аналитического центра Администрации Президента РФ по социально-экономической политике (какова должность!) П.С. Филиппов 4 января 1994 г. дает большое интервью.
Его спрашивают, какова причина этого кризиса. Он отвечает: «В нашей экономике узкое место – это торговля: у нас в три раза меньше торговых площадей, чем, например, в Японии. Хотите хорошо жить – займитесь торговлей. Это общественно-полезная деятельность. И так будет до тех пор, пока будет существовать дефицит торговых площадей, а, еще вернее, мы испытываем дефицит коммерсантов» [163].
На основании таких доводов из промышленности выкинули почти половину рабочих. Они сначала превратились в «челноков» и мелочных торговцев, а затем значительная часть их опустилась на «дно». Может страна выжить с таким Директором Аналитического центра Администрации Президента? Не нужны тут ни ЦРУ, ни ядерные ракеты.
Экономисты настойчиво советовали совершить поворот России к «жизни в долг». Депутат и советник ЦК КПСС Н.П. Шмелев, ныне академик РАН, предлагал сделать большие внешние заимствования, а отдавать долги государственной собственностью.
Он писал в 1988 году: «По-видимому, мы могли бы занять на мировых кредитных рынках в ближайшие годы несколько десятков миллиардов долларов… Эти долгосрочные кредиты могли бы быть (при должных усилиях с нашей стороны) в будущем превращены в акции и облигации совместных предприятий» [164].
Через год, когда уже втягивалась в кризис, он говорит в интервью: «Не исключено, что частный банковский мир переведет нас в категорию политически ненадежных заемщиков, так что на солидные займы рассчитывать нам не придется… [Можно взять] под залог нашего золотого запаса… Зачем мы его храним? На случай войны? Но если разразится ядерная война, нам уже ничего не нужно будет» [164].
Вот мудрость номенклатурного академика. Зачем мы, в натуре, что-то храним? А если война? Тащи сюда золото, хоть выпьем и закусим.
В своих грезах элиты категорически отказывалась обсуждать и даже видеть отрицательные последствия реформы. Вот, академик Т.И. Заславская делает важный доклад (1995): «Что касается экономических интересов и поведения массовых социальных групп, то проведенная приватизация пока не оказала на них существенного влияния… Прямую зависимость заработка от личных усилий видят лишь 7 % работников, остальные считают главными путями к успеху использование родственных и социальных связей, спекуляцию, мошенничество и т. д.» [165].
Подумайте, 93 % работников не могут жить так, как жили до приватизации, – за счет честного труда. Они теперь вынуждены искать сомнительные, часто преступные источники дохода («спекуляцию, мошенничество и т. д.») – а главный социолог считает, что приватизация не повлияла на экономическое поведение.
Она, как идеолог реформы, видит только приятные изменения, а если приватизация «на поведение массовых социальных групп» повлияла неприятно, то этого влияния она просто не видит.
В 1996 году американские эксперты, работавшие в РФ (А. Эмсден и др.), признали: «Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества».
Страх – понятная эмоция специалистов, чьи рекомендации привели к катастрофе. Но почему этот страх не был обуздан рациональным научным знанием? Какова природа невежества, которое привело реформу к тяжелому кризису? Какие риски будет порождать это невежество дальше?
Аутистическое мышление отражается и в современных воспоминаниях. Сейчас страх разработчиков доктрины реформ за давностью лет поутих, и они кинулись в воспоминания. Вот, на лекции 29 апреля 2004 г. один из таких разработчиков, Симон Кордонский, излагает свою версию работы над доктриной.
Он выделяет главную черту ее авторов: «Мое глубокое убеждение состоит в том, что основной посыл реформаторства – то, что для реформатора не имеет значения реальное состояние объекта реформирования. Его интересует только то состояние, к которому объект придет в результате реформирования. Отсутствие интереса к реальности было характерно для всех поколений реформаторов, начиная с 1980-х годов до сегодняшнего времени… Что нас может заставить принять то, что отечественная реальность – вполне полноценна, масштабна, очень развита, пока не знаю» [166].
Для человека с реалистическим сознанием это признание покажется чудовищным. Такая безответственность не укладывается в голове, но это говорится без всякого волнения, без попытки как-то объяснить такую интеллектуальную аномалию.
Вероятно, даже и такой выбор, который был сделан в 1991 г., можно было осуществлять или с большими, или с меньшими травмами. Как мы помним, был выбран самый радикальный вариант – шоковой терапиии. Она привела к такому провалу в хозяйстве, который пришлось закрывать распродажей ресурсов и изъятием средств из всех стратегических систем России. Академик Ю.В. Яременко писал о недопустимости либерализации сложившейся в СССР системы цен без ее постепенной структурной перестройки: «Из-за колоссальных технологических перепадов изменение структуры цен при переходе к рынку сразу же приведет к разорению целых секторов экономики».
Так и произошло. Видные представители отечественной экономической науки предупреждали, что доктрина радикальной переделки советской экономики в рыночную кончится крахом.
Ю.В. Яременко писал об авторах доктрины: «Проблема адекватности реформы живой экономике для них не стояла». Доминирующей тенденцией в хозяйстве стали проедание капитальных фондов, растрата созданных предыдущими поколениями унаследованных богатств, а также природных богатств, предназначенных для жизнеобеспечения будущих поколений. Такой хозяйственный порядок допустим для цивилизации только как аварийная краткосрочная мера, с целью пережить катастрофу. Этот допустимый интервал времени мы почти исчерпали или близки к этому порогу. Цивилизация в ее нынешних формах принимает черты паразитической, а значит, каким-то образом будет переформатирована.
О.С. Пчелинцев пишет в 2003 г.: «Констатируя провал радикальных реформ в первой половине 90-х гг., Ю.В. Яременко задавался вопросом: «почему мы все же продолжаем жить по тем правилам, которые, как выяснилось, ни к чему хорошему не приводят?» Понятно, что сегодня, когда позади уже не два, а двенадцать лет «реформирования» – и все с тем же успехом, этот вопрос стоит только острее» [167].
Мы здесь говорим не об экономике, а о рациональности. Виднейший экономист того момента, академик и директор ведущего института «задается вопросом», почему мы продолжаем жить по тем правилам, которые ни к чему хорошему не приводят. Но ответа нет! Этот его вопрос может быть только риторическим. Он не может задать его на заседании правительства, в кабинете у Президента, с трибуны Госдумы. Такого вопроса не мог и не может задать никто. Государственность российской Федерации залезла в Зазеркалье, где не существует простых вопросов, влекущих за собой ответы. Как это не покажется странным, но это – смертельная угроза для государства. Какой тут можно ждать легитимности или эффективности!

Когда все эти кордонские, найшули и Гайдары облепили Кремль со своими проектами рыночной экономики (которые им сорока на хвосте из Чикаго принесла), в Москву по высокому приглашению приехал патриарх экономической науки США Дж. Гэлбрейт. Приподнял веки, прочитал проекты и сказал: «Говорящие – а многие говорят об этом бойко и даже не задумываясь – о возвращении к свободному рынку времен Смита не правы настолько, что их точка зрения может быть сочтена психическим отклонением клинического характера. Это то явление, которого у нас на Западе нет, которое мы не стали бы терпеть и которое не могло бы выжить» [168].
Психическое отклонение клинического характера – вот как воспринимался замысел реформы в России видными западными специалистами. Так ответьте хоть через двадцать лет, наши народом избранные вожди, вся эта ваша реформа – глупость или предательство? Не может страна долго жить в обстановке абсурда, что-то должно сломаться – или Зазеркалье, или Россия.
В 90-е годы был сделан определенный выбор – сломать Россию. Сломать и народ, и хозяйство, и общество. Приглашенный правительством России как советник по социальным проблемам реформы известный американский экономист Мануэль Кастельс писал: «К тяжелым последствиям привел тот факт, что в России МВФ применил свою старую тактику, хорошо известную в третьем мире: «оздоровить» экономику и подготовить ее для иностранных капиталовложений даже ценой разрушения общества».
И какая пурга неслась в оправдание этого выбора! Неизвестно, насколько можно верить откровениям Б.Н. Ельцина, но он писал следующее: «Наверное, по-другому было просто нельзя. Кроме сталинской промышленности, сталинской экономики, адаптированной под сегодняшний день, практически не существовало никакой другой. А она генетически диктовала именно такой слом – через колено. Как она создавалась, так и была разрушена» [169].
Даже если он кривил душой, его рассуждение безумно. Какая «сталинская экономика» в 1992 году? Как может промышленность «генетически диктовать» ее слом, да еще через колено? Как он расслышал голос промышленности? Разве разумно разрушать имеющуюся промышленность только по той причине, что «не существовало никакой другой»? Зачем писатели «народного президента» издавали под его именем эти бредовые умозаключения?
В 1991 году к М.С. Горбачеву обратилась с «Открытым письмом» группа из 30 американских экономистов (включая трех лауреатов Нобелевской премии по экономике – Ф. Модильяни, Дж. Тобина и, Р. Солоу; еще один, У. Викри, стал лауреатом в 1995 году.). Они видели разрушительный характер доктрины российских реформ и пытались предотвратить тяжелые последствия. На их письмо просто не обратили внимания. Пренебрегли выработанной Просвещением норой рациональности – диалогичностью мышления, так мало того – утаили это важное письмо от общества (впрочем, как много других подобных писем). Вот отсюда и отчуждение населения от власти, и массовая аномия.
Иррациональной, на грани безумия, была идея деиндустриализации России. Власть даже постеснялась назвать автора этой идеи или комиссара из МВФ, который привез депешу. Ельцин и Яковлев процедили что-то невнятное, но особенно свое имя не выпячивали – ведь это небывалая в истории гадость.
Как раз когда в Москве в 1991 г. обсуждался закон о приватизации, в журнале «Форчун» был опубликован большой обзор о японской промышленной политике. Там сказано: «Японцы никогда не бросили бы нечто столь драгоценное, как их промышленная база, на произвол грубых рыночных сил. Чиновники и законодатели защищают промышленность, как наседка цыплят». Чудом надо считать не быстрое развитие японской экономики, ибо японцы поступают разумно, – а именно согласие российской интеллигенции на уничтожение отечественной промышленности.
Такое отношение к отечественной промышленности, к национальному достоянию России, поразило специалистов во всем мире. В докладе американских экспертов, работавших в Российской Федерации, говорится: «Ни одна из революций не может похвастаться бережным и уважительным отношением к собственному прошлому, но самоотрицание, господствующее сейчас в России, не имеет исторических прецедентов. Равнодушно взирать на банкротство первоклассных предприятий и на упадок всемирно-известных лабораторий – значит смириться с ужасным несчастьем» [161].
Ужасное несчастье – увидеть своими глазами брошенный завод (один из ведущих в мире), огромные цеха, по которым гуляет ветер, покрытые пылью станки, из которых выломаны блоки программного управления, и стаи бродячих собак. Что-то будет!
А ведь деиндустриализации – это ликвидация рабочего класса, едва ли не важнейший результат реформы, который будет иметь для России долгосрочные тяжелые последствия. Организованный, образованный и мотивированный промышленный рабочий – главное национальное богатство индустриальной страны. Сформировать его стоит большого труда и творчества, а восстановить очень трудно.
Тот факт, что население отнеслось к деиндустриализации равнодушно, говорит о том, что оно переживало тяжелую духовную травму, было контужено. Ведь это небывалая в мировой истории программа, которая должна была внушать ужас!
Крах такой отрасли промышленности, как текстильная, и потеря такого числа рабочих мест – социальная катастрофа, которая не может быть оправдана никакими ссылками на демократию и рынок. Это напоминает операцию англичан, которые с помощью субсидий правительства разорили индийских ткачей, так что их кости белели вдоль дорог. В России до этого не дошло, потому что, слава Богу, у нас в 1991 г. возникло социальное государство.
Надо сказать, что развал промышленности в России еще сильнее ударил по смежным отраслям в республиках. Текстильная промышленность «ввела» многие республики в пространство индустриального развития. Три закавказские республики СССР имели к 80-м годам крупное производство хлопчатобумажных тканей – в 1987 г. Азербайджан, Армения и Грузия произвели вместе 288,5 млн. м2 таких тканей. Это производство обеспечивало работой очень большое число людей, удовлетворяло массовый спрос и давало существенный вклад в бюджет.
Развал СССР и реформа практически мгновенно парализовали, а затем и ликвидировали эту отрасль промышленности в Закавказье. Люди остались без работы, а рынок был занят иностранными производителями. То же самое произошло с обувной промышленностью и целым рядом отраслей машиностроения. Подобные реформы не имеют прецедентов в истории. Для ряда республик речь идет об устоявшемся, традиционном производстве, от которого зависела жизнь целых населенных пунктов и даже областей.
Довольно очевидно, что народное хозяйство – и его материальная часть, и общественные отношения – часть культуры. Более того, это ключевой элемент культурного ядра любого народа и цивилизации. Это – важнейшая часть матрицы, на которой собирается и воспроизводится народ. С другой стороны, это – грандиозное творение культуры, продукт творчества многих поколений. Казалось бы, любой народ должен это творение ценить, беречь и лелеять, очень осторожно и предусмотрительно перестраивая его устаревшие и обветшавшие части, а уж тем более несущие конструкции. Но нам пришлось видеть страшные вещи: сравнительно небольшое меньшинство, возглавляемое властными политиками с «новым мышлением» и вооруженное идеологической машиной КПСС, организовало «революцию сверху», важным этапом которой был грубый демонтаж («слом») системы хозяйства СССР. Это было страшно, как любая война, однако угрозу разрушения хозяйства все-таки можно было рационально освоить, как любую войну. Даже если это война неравная и принесет твоей стране неминуемое бедствие.
Страшно было то, что большая часть населения, и едва ли не большинство интеллигенции, приняли этот проект с одобрением или хотя бы равнодушно. Разум в начале 90-х годов отказывался это принимать, и, думаю, многие, как я, жили в то время как во сне. Хотелось ущипнуть себя за руку и проснуться, сбросить наваждение. Предлагают сломать народное хозяйство ради чего-то туманного и неопределенного – и народ это равнодушно слушает! Без всяких расчетов, аргументов, прогнозов. Снос какого-то ветхого дворянского домишка XIX века вызывает бурю протестов, а снос хозяйства, которым живут 300 миллионов человек, не встречает возражения, не говоря уж о сопротивлении.
В то время какой-никакой анестезией служили политические страсти, небывалые спектакли – войны на периферии, танки ГКЧП, ликвидация СССР, расстрел Дома Советов, внезапное абсурдное обеднение… Лимиты нашего мозга были тогда исчерпаны. Потом медленно стали приходить в себя, осмысливать происходящее. Теперь, воссоздав для себя, с надежной мерой, образ той огромной и во многом великолепной конструкции, какой было хозяйство СССР, я вижу за операцией слома этой конструкции, как тень за спиной громилы, угрозу более фундаментальную и долговременную. Эта угроза – самоотречение советского общества, симптом такой культурной аномалии, которая делает нашу, уже постсоветскую, общность недееспособной в нынешнем агрессивном мире. С такой неспособностью взвешивать верными гирями наше материальное и духовное достояние нас обдерут, как липку.
Мы легко оперируем стереотипными штампами – и про дикарей, отдающих слитки золота за стеклянные бусы, и про то, как Исав отдал первородство за чечевичную похлебку. А за что продали свое народное хозяйство, политое потом и кровью трех поколений, советские люди? Ведь они не были побеждены в борьбе, они просто не задумались о ценности того, что отдали. Более того, Исав принял ту сделку за шутку и зарыдал, когда понял, как его обманули, а его хитрому брату пришлось бежать в Месопотамию. У нас же реформу приняли всерьез, никто потом не зарыдал и никому не пришлось бежать.
Вспомним хор идеологов, представлявших советскую экономику чуть ли не вселенским злом. И эта дикая, в своей иррациональности, идея уничтожить отечественную промышленность была подхвачена «интеллектуальной элитой». Как же можно мобилизовать такое общество на проект новой индустриализации или, тем более, на переход к «инновационному развитию»? Если оно не ценит великий труд предыдущих поколений, как же можно ждать от него трудового подвига сегодня? Но ведь это и есть воля к смерти.

Утомленьем и могилой дышит путь, —
Воля к смерти убеждает отдохнуть
И от жизни обещает уберечь

Вспомним забастовки шахтеров 1989–1991 гг. в СССР, которые были использованы как таран против советской системы. Ведь шахтеры должны были едва ли не сильнее всех пострадать при переходе от советской системы к «рыночной», потому что почти вся угольная промышленность процветала лишь как часть целостного советского хозяйства на плановой основе. Рынок сделал бы шахты нерентабельными, и это было почти очевидно. А ведь на шахтах велика прослойка инженеров, людей с высшим образованием. Они находились в постоянном диалоге с рабочими, советовали им.
Каков был ход их мысли, когда они требовали «предоставления шахтам полной экономической самостоятельности»? Ведь эта самостоятельность означала прежде всего отмену государственных дотаций – при том, что по рыночной цене уголь большинства шахт никто бы не купил. Ну хоть бы сейчас инженеры и экономисты из Сибирского отделения АН СССР, которые редактировали требования шахтеров, изложили, для урока молодежи, тогдашнюю логику своих рассуждений. В тех требованиях была выражена «твердая убежденность в необходимости смены государственного руководства, а может быть, и всей общественно-политической системы». И каков же был образ той системы, которую желали получить шахтеры? Не было никакого внятного образа, кроме магического заклинания « рынок ».
Но ведь шахтеры – не исключение. Советник Ельцина философ А.И. Ракитов требовал «новой цивилизации, новой общественной организации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры». Как могли этому аплодировать деятели культуры? Как они представляли себе замену сложившейся в России цивилизации на какую-то «новую»? Что такое «радикальные изменения в ядре нашей культуры»? Это именно демонтаж народа и конструирование принципиально иной культуры – национальная катастрофа. Как могла это благосклонно принять наша гуманитарная интеллигенция!
Сегодняшние пенсионеры, многие из которых тогда были еще рабочими, инженерами и пр., ездили на митинги реформаторов на метро за 5 копеек и требовали «рынка»! Они добились своего, и билет метро стал стоить 28 рублей. Чтобы смягчить эту горькую пилюлю, правительство предоставило пенсионерам льготы – бесплатный проезд. Когда, согласно законам рынка, эти льготы попытались отменить, эти пенсионеры вышли на улицы с протестами. А ведь 28 рублей – это еще не рыночная цена, в ней 30 % бюджетной дотации. Но разве масса людей, ставшая тараном реформы, пересмотрела те свои установки и попыталась реконструировать ход своих мыслей, чтобы помочь молодежи извлечь урок из этой истории? Нет, об этом нет и речи.
В 1988–1991 гг. в СССР работало большое число экономистов, плановиков, статистиков. В подавляющем большинстве это были честные люди, вовсе не разделявшие радикальных антисоветских взглядов. Почему они так равнодушно отнеслись и к мифу об экономическом коллапсе СССР, и к доктрине реформ как слома советской хозяйственной системы? Я не нахожу объяснения. Даже если все они критически относились к советской экономике, столь радикальный подход реформаторов не мог не вызвать сомнений – было очевидно, что он чреват катастрофой. Почему эти экономисты и статистики хотя бы из интеллектуального интереса не подвергли планы реформаторов проверке, пусть грубой, упрощенной?
Каков диагноз этой культурной болезни? Как она возникала и как излечивалась в разные времена у разных народов – вот сейчас главный вопрос нашей национальной повестки дня. Мы должны вспомнить первые признаки этой аномалии и процесс изменения нашего народного организма. Надо написать возможно более полную «историю болезни», она нужна той молодежи, которой придется восстанавливать и создавать заново дееспособную энергичную систему хозяйства, отвечающую задачам страны и встающим перед ней угрозам.
Мы знаем, что многие великие культуры, бывало, погружались в смуты. Было такое и в России, и в Европе. Но до нас дошли описания этих смут, сделанные уже их историками. Они в лучшем случае констатировали события в их внешних проявлениях. Ход мысли действующих лиц и процессы в их духовной сфере нам остаются неизвестными. Разные их трактовки дают художники, но они не служат источником достоверного знания. Возможно, люди, погруженные в те события, действительно не могут их адекватно воспринять, они переживают их в измененном сознании. Смуты заканчивались, оставив за собой разруху, восстанавливался здравый смысл, люди принимались за разборку руин и новое строительство. Но сейчас трудно надеяться на целительные свойства самопроизвольных процессов, на это нам не хватит времени. Требуется сознательное проектирование будущего, трезвый расчет и организация.
В 90-е годы многие еще надеялись, что найдется в нашем Отечестве пророк, который сильным и глубоким словом, мощным чувством разбудит коллективное бессознательное, а потом и разум людей, пройдет по ним волна диалога и восстановится общая память. Люди вернутся к здравому смыслу, станут совместно искать причинно-следственные связи, делать сложные умозаключения, очищать и обновлять свою мировоззренческую матрицу – и произойдет перелом в сознании, как происходит кризис в течении болезни. Но так не получилось. Пророка нам свыше не послали, а болезнь была для наших целителей неизвестная. Но хоть на травах и примочках мы продержались. Теперь идет поиск языка, на котором мы сможем вместе осознать и понять происходящее – без пророков, с «опорой на собственные силы».
За последние десять лет в сознании произошли существенные сдвиги. Те расхождения, которые определились уже в конце 80-х годов, углубились. Разные группы интеллигенции мыслят сегодня не просто в разных познавательных и ценностных структурах, а уже в несоизмеримых парадигмах, практически на разных языках. Это – новое состояние общества, которое надо изучать и к которому надо готовиться. Нечто совсем иное, чем расхождения между «консерваторами» и «радикалами» в начале реформы.
Например, я показываю график динамики выпуска подшипников скольжения в СССР и СНГ. Это – индикатор состояния машиностроения. На графике видно, что производство подшипников на постсоветском пространстве почти прекращено, а производственные мощности резко сократились. Немного еще выпускают в РФ и Беларуси, но и здесь производство идет на спад. Видно, что большинство аудитории это тяжело переживает – люди прикидывают, какие усилия надо будет приложить, чтобы восстановить эту технологически сложную отрасль, чем грозит отечественному машиностроению полная зависимость от импорта и т. д. Да они и просто страдают от утраты такой огромной ценности, какой были отечественные заводы в этой отрасли. Но из другой части аудитории встают молодые, красивые, образованные люди и говорят с возмущением: «Зачем вы нам показываете эти графики про подшипники и тракторы? Вы хотите, чтобы мы вечно сидели в этом индустриальном болоте? Для современного человека гораздо важнее мобильный телефон и Интернет – вот что дал людям рынок!»
Сельское хозяйство этим людям и помянуть неприлично – ведь киви на каждом углу. Попытки дискуссии с такими безуспешны. Они искренне не видят, что мобильники и Интернет сидят на шее гиганта – промышленности, в том числе машиностроения. Они не хотят знать, что все машины, включая станки на заводах «Моторолы», насыщены подшипниками. Они не желают знать и один из законов так любимой ими конкурентоспособности – «Главные вещи делайте сами» (это фольклор корпораций США). Как же с ними договориться, если они не хотят учиться ни у Запада, ни у Востока, ни у СССР?

Продолжение следует.

0

14

Глава 12 МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЙ СРЫВ: ДЕГРАДАЦИЯ ФУНКЦИИ СОХРАНЕНИЯ

Размышления о деградации рационального мышления ведут нас на более глубокий уровень – мировоззренческий. Здесь создаются, воспроизводятся, обновляются или сносятся более массивные и долгосрочные конструкции, включающие в себя ресурсы всех духовных сфер человека. Здесь разум спаян с совестью, религиозным чувством, ощущением времени и пространства, любовью и памятью, мечтами о будущем. В общем, это огромное духовное производство, продукт которого по множеству каналов постоянно подается во все клеточки народа, общества и государства и обеспечивает их жизнь и здоровье.
Это сложное производство требует заботы, снабжения материалами, умелыми и заботливыми работниками и конструкторами, даже охраной. В нем происходят поломки и аварии – по халатности, незнанию, часто по злому умыслу. Тогда в стране случается беда – мировоззренческий срыв, смута, кризис… Если поправить дело быстро не удается, возникает много неожиданных и часто непонятных угроз. Скажем здесь об одной из них. Она, на мой взгляд, очень важна, но ее мало кто замечает.
Жизнь семьи, общества, страны обеспечивается деятельностью очень разных типов. Во всех типах выделяются и неразрывно связаны два разных вида деятельности – создание и сохранение. Это относится и к средствам деятельности, и к ее плодам. Усилия того и другого рода по-разному осмысливаются и организуются. В нашем обществе за годы перестройки и реформы каким-то образом из сознания была изъята категория сохранения. Много и конкретно говорилось о разрушении, туманно и красиво – о созидании. Ничего – о сохранении. Что имеем – не храним! И даже, потеряв, не плачем.
Этот провал следует считать тяжелым поражением мировоззрения. Вызревало оно постепенно, но реформа 90-х годов его закрепила и усугубила, дала импульс. Оно является общим состоянием, потому-то его не замечают. И касается оно, в общем, всех классов объектов, которые общество создавало и создает, а ныне действующее поколение обязано сохранять.
Нагляднее всего это проявляется в экономике (шире – хозяйстве). Здесь обе функции хорошо различаются. Вот пример – ЖКХ. Его состояние стало сегодня критической проблемой. С 1991 г. был практически прекращен капитальный ремонт жилищного фонда России, небольшое оживление началось лишь в 2008 году и пока неясно, сколько оно продлится. И это достояние страны (почти треть ее основных фондов), созданное в основном за последние 70 лет, стало деградировать – не выделяются средства на содержание и ремонт, не уделяется хозяйской заботы. По объективным данным на глазах всего общества ЖКХ идет к катастрофе, но этого почти никто не замечает, все внимание направлено лишь на строительство новых домов. А ведь нового жилья строится в год всего 1,5 % уже имеющегося, которое надо сохранять. Самой актуальной общенациональной проблемой стало сегодня не строительство нового жилья, а сохранение старого. Но об этом не говорят, и в ЖКХ идет дряхление его основных фондов – зданий и инфраструктуры (водопровода, теплосетей и т. д.). Это неумолимый фактор.

Разрушение ЖКХ страны – очевидная угроза. Но для нас она – еще и та капля, в которой видно общее аномальное состояние государства и общества в их отношении практически ко всем угрозам бытию. Утрачены механизмы и нормы, которые побуждали людей вкладывать средства и усилия в содержание и сохранение того искусственного мира культуры, в котором живет человек и без которого он существовать не может. Попробуйте спросить министра, депутатов, жителей – на что они надеются? Что дома сами собой капитально отремонтируются? Что ржавые теплосети сами собой окрепнут? Что люди привыкнут жить без домов и без отопления? Никто ничего не ответит и даже вопроса не поймет. Эти проблемы как будто стерты из сознания людей.
Глянем вокруг, наугад. Вот, крупный рогатый скот – важная часть основных фондов сельского хозяйства, огромное национальное достояние. Реформа создала условия, не позволяющие содержать много скота – колхозы и совхозы ликвидировали, на подворье держать трудоемко, в ЗАО прибыль мала. В результате в России за годы реформы стадо крупного скота сократилось в 3 раза, погиб почти весь племенной скот. Молоко импортируем, мясо тоже, они дороги, луга пропадают, потребление снизилось. Надо же разобраться в причинах неуклонного сокращения его стада! Но это практически никого не интересует. Говорят о дотациях селу, о ВТО, о качестве йогурта, но никто не спросит: как же так, почему Россия не стала сохранять стадо своих буренок? Кто это решил и какой в этом смысл?
Если и возникает легкое беспокойство, оно несоизмеримо с масштабом явления. В рамках «Национального проекта ускоренного развития животноводства» фермерам дали кредиты на покупку телят – на 100 тыс. голов в течение двух лет. Это – 2,5 % от убыли крупного рогатого скота в России за этот срок. Бездонная бочка – 50 тыс. телят закупили, миллион потеряли. А ведь об этом гласно вообще никто вопроса не поднимал.
Взглянем на реку. В Послании В.В. Путина 2007 года говорится о необходимости развития речных перевозок. Но эта отрасль совсем недавно была очень развита – имелся большой речной флот, предприятия по его содержанию и ремонту, обустроенные в масштабах всей страны пристани и фарватеры, квалифицированные кадры. Была профессиональная культура. В 90-е годы были созданы условия (экономические, социальные, культурные), несовместимые с существованием отрасли – и флот распродан, кадры разбрелись. Перевозки грузов внутренним водным транспортом сократились в 6 раз, с перевозкой пассажиров дело еще хуже. Какой же смысл вкладывать деньги в повторное развитие отрасли, если причины краха не названы и не устранены?
Как же объяснить тот странный факт, что причины деградации целых отраслей хозяйства не выявляются, не устраняются и даже не становятся предметом обсуждения? Более того, говорилось, что кризис позади и Россия вступила в период быстрого развития. Само это утверждение люди должны были бы посчитать поразительным, если бы общество видело динамику деградации больших систем. Но эти заявления о быстром росте удивления не вызывают, поскольку в общественном сознании производство и содержание этих систем разведены как независимые стороны хозяйства.
Но их нельзя разводить, это искажает сам смысл главного понятия, которым мы теперь мыслим – валового внутреннего продукта. Ведь если из-за отсутствия надлежащего ухода и ремонта происходит аномальный износ или разрушение основных фондов, это следует считать « производством валового внутреннего ущерба » («антипродукта»). Эту величину следовало бы вычитать из ВВП. Попробуйте пересчитать ВВП России с учетом ненормативной деградации национального достояния!
Провал в сознании, о котором идет речь, корнями уходит в тенденцию к «натурализации» культуры. Мы часто слышим, что рыночная экономика – «естественный» порядок, что частное предприятие – явление «естественное». А все советское – «искусственное». Это важные тезисы. Если частное предприятие – объект «естественный», то есть, «природный», то и нет необходимости в специальной деятельности по уходу за ним, поддержанию особых условий, ремонту и т. д. Природные создания сами адаптируются к окружающей среде.
После промышленной революции, во время которой господствовало представление, что все вокруг – машины разной степени сложности, натурализация культуры мало-помалу вытесняла из сознания заботу о сохранении творений цивилизации. Это – общая проблема всей индустриальной цивилизации. Строительная лихорадка XX века маскировала процессы старения и износа сооружений.
Положение резко изменилось с началом «неолиберальной волны». В 1970 г. в США строительство инфраструктуры стало отставать от износа. Сейчас затраты на необходимый срочный ремонт оцениваются в астрономические суммы. Американское Общество Инженеров опубликовало в 2006 г. отчет, согласно которому до 2010 г. на ремонт требовалось истратить 1,6 трлн. долларов (кризис отодвинул эту проблему). Речь шла о срочном ремонте 15 главных категорий сооружений (дороги, мосты, водоснабжение, энергетические сети и пр.). Задержка с ремонтом уже создает большие риски и опасность крупных отказов, ведет к большим издержкам. 85 % объектов инфраструктуры, о которых идет речь, находится в частном владении. Значит, само по себе «чувство хозяина» недостаточно, чтобы заставить рачительно ухаживать за сооружениями.
В советское время это слабое чувство хозяина было заменено планом. Раз советские сооружения «искусственны», значит, им требуется техническое обслуживание, которое предписано нормативами и средства на которое закладываются в план вплоть до списания объекта. А жесткая дисциплина запрещает «нецелевое использование средств», предназначенных для планового ремонта. Эти нормы и дисциплина были моментально отменены после приватизации. Рынок как будто отключил здравый смысл, чувство опасности и дар предвидения.
Перед нами – большая комплексная проблема. Утрата важных блоков общественного сознания подкреплена ликвидацией административных механизмов, которые заставляли эти блоки действовать. Это было уже столь привычно, что сохранение и ремонт основных фондов выполнялись как бы сами собой, без усилий разума и памяти. Теперь нужно тренировать разум и память, заставить людей задуматься об ответственности за сохранение технических условий жизни общества. Сейчас нам всем нужна большая программа реабилитации, как после контузии. Нужно создавать хотя бы временные, «шунтирующие» механизмы, не позволяющие людям уклоняться от выполнения этой функции. Само собой это не произойдет, и основной груз по разработке и выполнению этой программы ложится на государство. Больше нет организованной силы для такого дела.
Особенно поражает согласие российской интеллигенции на уничтожение отечественной промышленности. Каковы будут последствия приватизации промышленности, даже если бы она проводилась в соответствии с законом, а не по указу, было довольно точно предсказано. Следовало ожидать утраты очень большой части промышленного потенциала России.
Заданная при этом срыве антирациональная структура мышления сохранилась, она воспроизводится как тяжелая болезнь. Ведь пропагандистами беспрецедентной в истории программы деиндустриализации России были видные деятели науки, академики. Академик РАН Н.П. Шмелев в важной статье 1995 года ставит такие задачи: «Наиболее важная экономическая проблема России – необходимость избавления от значительной части промышленного потенциала, которая, как оказалось, либо вообще не нужна стране, либо нежизнеспособна в нормальных, то есть конкурентных, условиях. Большинство экспертов сходятся во мнении, что речь идет о необходимости закрытия или радикальной модернизации от 1/3 до 2/3 промышленных мощностей» [170].
На что же готов пойти Н.П. Шмелев ради идеологического фантома «конкурентность»? Академик-экономист призывает к деиндустриализации, к ликвидации до 2/3 всей промышленной системы страны! Это значит, главные интеллектуальные инструменты для предвидения угроз в стране действительно отключены, ведь это заявление не вызвало никакой тревоги, никаких вопросов.
Точно также, антиколхозная кампания не опиралась на убедительные рациональные аргументы и не давала никаких оснований ожидать создания новых, более эффективных производственных структур. Однако к ликвидации колхозов и совхозов общество отнеслось с полным равнодушием, хотя было очевидно, что речь идет о разрушении огромной системы, создать которую стоило чрезвычайных усилий и даже жертв.
Не менее очевидно было и то, что разрушение крупных механизированных предприятий, которые были центрами жизнеустройства деревни, будет означать колоссальный регресс и даже архаизацию жизни 38 миллионов сельских жителей России. И этого регресса до сих пор невозможно остановить и даже затормозить.
На другом краю спектра – точно такое же отношение к отечественной науке. Достаточно было запустить по СМИ поток совершенно бездоказательных утверждений о «неэффективности» науки, и общество бросило ее на произвол судьбы, равнодушно наблюдая за ее уничтожением. Никаких рациональных оснований для такой позиции не было, просто в массовом сознании отсутствовали инструменты, чтобы увидеть сложную структуру социальных функций отечественной науки, тем более в условиях кризиса. Вместо науки в картине реальности образовалось «голое место», и вопрос о его ценности просто не имел смысла. Надо признать, что и сама научная интеллигенция в своем понимании происходящего недалеко ушла от массового сознания.
Но вернемся к той части техносферы, прогрессирующий износ которой угрожает шкурным интересам подавляющего большинства населения России.
Жилищный фонд России. Старение жилищного фонда России, быстрый переход его в категорию ветхого и аварийного ставит под угрозу даже физическую безопасность многих жителей Российской Федерации. По данным Росстроя, на 2005 г. общий износ основных фондов в ЖКХ составил более 60 %, а четверть основных фондов уже полностью отслужила свой срок. Но симптомом еще более фундаментальной угрозы служит реакция общества и власти на тот неумолимый процесс, каким является ветшание жилищного фонда. Процесс идет безостановочно и с ускорением, нет никаких надежд на то, что он вдруг сам собой остановится и повернет вспять. Но все смотрят на это равнодушно, не предпринимают действий, соизмеримых масштабу угрозы, и не пытаются составить разумное представление о ней. Никто даже не делает успокаивающих заявлений, пусть ложных. В них нет необходимости, ибо в обществе нет беспокойства.

Вот факт, на который никто не обращает внимания. По данным Госкомстата, в Российской Федерации на конец 2001 года было 90 млн. кв. м аварийного и ветхого жилья или 3,1 % всего жилфонда Российской Федерации. Запомним эту величину. После этого Госкомстат не публиковал данных об аварийном и ветхом жилье. Однако о динамике старения сообщалось в документах и заявлениях официальных лиц. Так, председатель Госстроя Российской Федерации Н. Кошман 8 апреля 2003 г. сообщил прессе, что в 2002 году «в состояние ветхого и аварийного жилья перешло 22 миллиона квадратных метров».
9–11 февраля 2004 г. Госстрой России, Министерство жилищного строительства и городского развития США и Всемирный банк провели в Дубне международный семинар «Ипотечное жилищное кредитование». На семинаре выступали зам. премьер-министра Российской Федерации В. Яковлев, председатель Госстроя РФ Н. Кошман, зам. министра экономики А. Дворкович. Главный доклад сделал зам. председателя Госстроя В. Пономарев. Все это официальные лица очень высокого ранга. Но главное, в пресс-релизе семинара сказано, что в России « ветхий и аварийный фонд ежегодно растет на 40 % ». Казалось бы, гром среди ясного неба!
Простой подсчет показывает, что если скорость старения после 2001 г. принципиально не изменилась, то к концу 2006 г. категория ветхого и аварийного жилья должна была бы составить около 400–500 млн. кв. м или 14–16 % всего жилфонда Российской Федерации. Ведь масштабы строительства новых домов невелики по сравнению с имеющимся фондом, а масштабы сноса ветхих домов ничтожны. Счетная палата отмечает в 2005 г.: «Ликвидировано за указанный период [2002–2004 гг.] ветхого и аварийного жилищного фонда 630,4 тыс. кв. м при плане 2406,0 тыс. кв. м, выполнение составило 26,2 %». За три года снесено 0,63 млн. кв. м, величина пренебрежимо малая при общей площади фонда 3 млрд. кв. м.
Площадь ветхого и аварийного жилья 400–500 млн. кв. м – величина правдоподобная, хотя наверняка неточная, мы можем сделать лишь грубую прикидку. Вот косвенные доводы на этот счет. Говорится, например, что в Москве ситуация лучше, чем в других местах – здесь земля очень дорогая, фирмы охотно сносят ветхое жилье и застраивают участки большими новыми домами. В мэрии в 2006 г. сообщили корреспонденту «RBC daily»: «В ветхом состоянии у нас находится 28 млн. кв. м жилья при общем размере жилого фонда 200 млн. кв. м» [71] .
Итак, в Москве, где положение лучше всего в Российской Федерации, ветхое жилье составляет 14 % жилищного фонда. Согласно «Российской газете» от 2 марта 2007 г., «количество ветхих и аварийных домов в Дагестане составляет 26 % жилищного фонда». Таков диапазон на начало 2007 г., от 14 до 26 % жилищного фонда – ветхий и аварийный.
Что же говорят высшие должностные лица, отвечающие за состояние ЖКХ России в целом? В феврале 2006 г. состоялось второе Всероссийское совещание на тему «Ветхий и аварийный жилищный фонд: пути решения проблемы». На этом совещании тогдашний министр регионального развития РФ В. Яковлев сообщил: «Сегодня в стране насчитывается более 93 млн. кв. м ветхого и аварийного жилья» [171].
После того совещания проходит 8 месяцев, и 5 октября 2006 г. зам. министра регионального развития РФ Ю. Тыртышов сообщает в интервью: «Доля ветхого и аварийного жилья в России достигла 3,2 % от общего объема жилищного фонда, что составляет 93,2 млн. кв. м». Они назвали данные, которые отражали состояние на конец 2001 года. Их слова противоречат тому, что в 2003 и 2004 гг. говорил председатель Госстроя РФ Н. Кошман (и подтверждал сам заместитель премьер-министра Российской Федерации В. Яковлев). Почему чиновники высокого ранга, наверняка знающие о таком очевидном противоречии, никак не объяснили его в своем интервью?
Сам факт, что такой манипуляцией с данными не заинтересовался никто в правительстве, администрации Президента, в оппозиции, в науке и на улице, говорит, что общество в целом равнодушно к состоянию одной из главных систем жизнеобеспечения населения. Это состояние сознания в обществе и государстве – угроза для России.
Более того, 15 июня 2007 г. на заседании Государственной думы председатель Комитета по промышленности, строительству и наукоемким технологиям МЛ. Шаккум представлял законопроект о создании Фонда содействия реформированию ЖКХ. Депутат В.А. Овсянников (ЛДПР) задал вопрос о величине ветхого жилищного фонда. По его сведениям, «статистика вполовину сократила объем аварийного и ветхого жилья». Видимо, что-то его беспокоило, но ни данных он не имел, ни четко выразиться не смог.
Согласно стенограмме, М.Л. Шаккум ответил в 13.00. Он сказал: «Я не могу согласиться с вами в части утверждения, что статистика вполовину сократила объем аварийного жилья. Статистика показывает, что за последние 5 лет количество аварийного жилья увеличилось ровно вдвое. Это по данным статистической отчетности. Это совершенно точно. Поэтому данные представляются мне вполне корректными. И на основании этих данных, а мы пользуемся данными статистики и другими пользоваться не можем…» (см. [173]).
Вдумайтесь в слова председателя комитета Госдумы. Его спрашивают о площади ветхого жилищного фонда. Он отвечает: «Статистика показывает, что за последние 5 лет количество аварийного жилья увеличилось ровно вдвое». Таким образом, он говорит о другом предмете и в совершенно иных понятиях. Но даже не это главное. Депутат В.А. Овсянников и М.Л. Шаккум говорят о разных статистиках. Вот официальная таблица – из статистического ежегодника Российской Федерации издания 2008 г. Из таблицы видно, что площадь аварийного жилья увеличилась за 5 лет (2003–2007 гг.) якобы не вдвое, а на 32,2 %. Эти данные – продукт подтасовки, «пересортицы».
Какими же данными пользуется Госдума? Очевидно, совсем другими, чем данные Росстата! Видимо, М.Л. Шаккум сообщает данные, которыми пользуются региональные власти, применяя критерии отнесения жилищного фонда к категории ветхого и аварийного, действовавшие до 2003 года.
Из официальной таблицы 1 видно, что с 1995 по 2000 г. доля ветхого и аварийного жилья увеличилась в 2,2 раза. В последующие годы ветшание как физический процесс не прекратилось и не замедлилось – объемы капитального ремонта не увеличились, снос ветхих зданий был незначительным. Износ «замедлился» в результате изменения методики учета Правительством. Но местные власти, вынужденные отвечать населению, не могут пойти на такую операцию.
Это признак беды! Министры и их заместители, депутаты и председатели Комитетов Госдумы называют несовместимые величины – и никакой реакции! Они, похоже, и не вникают в то, что говорят – или не имеют права? Общество получает сообщения, в которых концы не вяжутся с концами – и никто этого не замечает. Общество утратило чувствительность к количественной мере самых актуальных явлений, в том числе таящих в себе большую угрозу.
Табл. 1. Ветхий и аварийный жилищный фонд (на конец года; общая площадь жилых помещений)

Так это и идет поныне. В «Концепции долгосрочного социально-экономического развития Российской Федерации» (октябрь 2007 г.) сказано: «Достижению целевых параметров обеспеченности населения жильем препятствует необходимость быстрого выведения из оборота жилья ветхого и аварийного фонда (по данным Росстата, 95 млн. кв. м на начало 2006 года, с тенденцией ежегодного роста на 2 млн.». Остановимся на этой аномалии: сведения о величине ветхого и аварийного жилищного фонда России, даваемые разными источниками, несоизмеримы . Более того, одни и те же люди в разной обстановке называют разные величины. Резкие и никак не объясненные изменения в динамике величин, которые присутствуют в данных Госкомстата, не вызывают вопросов и удивления даже у контролирующих органов.
Вот Отчет Счетной палаты о ходе программы переселения граждан из ветхого и аварийного жилья [174]. Здесь сказано: «По состоянию на 1 января 2000 года суммарная площадь ветхого и аварийного жилья в Российской Федерации составляла 49,78 млн. кв. м (1,8 % в общем объеме жилищного фонда России), в том числе аварийный жилищный фонд – 8,24 млн. кв. м.)».
В приведенной здесь же таблице Госкомстата мы видим, что после 1999 г. начался резкий рост объема ветхого и аварийного жилья – 50 млн. кв. м в 2000 г. и 90 млн. в конце 2001 г. Этот рост имеет свои объяснения, которые не раз приводило руководство Госстроя Российской Федерации. Но после 2001 г., вплоть до настоящего времени, практически никакого прироста этого объема как будто не происходит. Как аудиторы Счетной палаты могли не заметить этого странного явления? Как мог за эти годы остановиться процесс ветшания старых домов?
Напрашивается такое объяснение. Резкое изменение динамики старения жилищного фонда, в котором пороговой точкой стал 1999 год, побудило правительство пересмотреть критерии отнесения жилых домов к категории ветхих и аварийных. Это было оформлено Постановлением Правительства Российской Федерации от 4 сентября 2003 года № 552 «Об утверждении Положения о порядке признания жилых домов (жилых помещений) непригодными для проживания».
Во исполнение указанного постановления Правительства Госстрой Российской Федерации принял постановление от 20 февраля 2004 года № 10 «Об утверждении критериев и технических условий отнесения жилых домов (жилых помещений) к категории ветхих или аварийных». Это Постановление гласит:… 2. Не применять на территории Российской Федерации Приказ Министерства жилищно-коммунального хозяйства РСФСР от 05.11.1985 № 529 «Об утверждении Положения по оценке непригодности жилых домов и жилых помещений государственного и общественного жилищного фонда для постоянного проживания» [72] .
Согласно этим новым критериям, ветшание жилищного фонда резко замедлилось (с 40 % до 2 % в год). Поразительно и то, что практические работники местных властей (например, правительства Москвы) продолжают пользоваться старыми критериями и сообщают прессе соответствующие им величины.
Маскировка реальности не вызывает никакой реакции общества при самых разных подходах к проблеме ЖКХ. В своем интервью 5 октября 2006 г. замминистра Ю. Тыртышов сделал два важных утверждения: «Потребность в капитальном ремонте составляет 144 млн. кв. м в год при произведенных в 2005 г. 30 млн. кв. м… Главное это объяснить и помочь людям осознать, что состояние их жилья – это их ответственность, а не мэра и губернатора».
Утверждается, что в 2005 г. капитально отремонтировано 30 млн. кв. м жилья. А вот «Российский статистический ежегодник. Официальное издание. 2006» (М., Росстат, 2006). На стр. 209 дана таблица 6.44 – «Основные показатели жилищных условий населения». В ней есть строка «Капитально отремонтировано жилых домов за год, тыс. кв. м общей площади». В столбце за 2005 г. стоит: 5552, то есть не 30, а 5,5 млн. кв. м. Это слишком уж большая разница с тем, что говорит замминистра – почти в 6 раз.
Но главное даже не это. Выражение «Потребность в капитальном ремонте составляет 144 млн. кв. м в год» имеет смысл, только если такая доля жилищного фонда ремонтируется регулярно каждый год. Потребность в ремонте на 2005 г. – это 144 млн. кв. м плюс величина « отложенного » ремонта, и чем более велик срок, на который отложен ремонт, тем более чрезвычайной становится эта потребность. Если считать, что с 1991 г. должен был выполняться этот норматив, то величина ремонта, отложенного за 1991–2004 годы, составляет 2,2 млрд. кв. м. Это в 15 раз больше, чем говорит замминистра.
В России ежегодно должен проводиться капитальный ремонт 4–5 % фонда. Однако в течение последних лет ремонтируется около 0,2 % городского жилищного фонда в год – в 20–25 раз меньше необходимого. Накопленное отставание огромно, и теперь оплатить ремонт не под силу ни государству, ни населению. Деградация жилищного фонда стала массивным неумолимым процессом, который не удается затормозить. Россия стоит перед угрозой стать цивилизацией трущоб.
Второе важное заявление замминистра заключается в том, что главное в проблеме ветхого жилья – «объяснить и помочь людям осознать, что состояние их жилья – это их ответственность, а не мэра и губернатора». Это совершенно новая принципиальная постановка вопроса. Когда и где было принято решение о том, что теперь стоимость капитального ремонта полностью возлагается на население? Ведь это было бы немыслимым изменением в социальной политике государства – ликвидацией важного общественного института без всякой экономической и правовой подготовки. Кто уполномочил замминистра делать такие заявления? Скорее всего, он даже не понимает, насколько важные вещи говорит.
Подойдем с другой стороны. Во сколько обошлось бы гражданам капитально отремонтировать их дом? В октябре 2007 г. Ассоциация строителей России и Союз инженеров-сметчиков разработали нормативы стоимости капитального ремонта многоквартирных жилых домов по всем регионам России в прогнозных ценах 2008 года. Согласно этим нормативам, средняя стоимость капитального ремонта по России составила 19,5 тыс. рублей за 1 кв. метр.
На жителя Российской Федерации в среднем приходится по 20 кв. м общей площади квартиры. Значит, на семью из 4 человек – 80 кв. м. Эта семья, если действительно возложить на нее расходы, должна будет заплатить за капитальный ремонт 1,56 млн. руб. При средней зарплате в 15 тыс. руб. это означает, что глава семьи должен заплатить за ремонт весь свой заработок за 8 лет. Понимает ли замминистра Ю. Тыртышов, что он сказал? Но ведь его слова не вызвали никакой реакции ни наверху, ни «внизу». Нас здесь интересует именно этот факт.
Несоизмеримость проблемы и средств для ее решения, полное равнодушие и отсутствие всякой реакции – общее явление всей России. Вот сообщение Администрации Саратовской обл. от 5 февраля 2007 г.: «На переселение граждан из ветхого и аварийного жилищного фонда бюджетом области предусмотрено 180 млн. руб., что позволит отселить порядка 240 семей». Это 1 % от тех, кого официально надо переселить – ветхий и аварийный жилфонд области (даже по «новым» критериям!) составляет 1,5 млн. кв. м. Заметим, что согласно Постановлению правительства, которое цитирует Счетная палата, « непригодными для проживания признаются жилые дома (жилые помещения), находящиеся в ветхом состоянии, в аварийном состоянии, а также в которых выявлено вредное воздействие факторов среды обитания» [73] .
Как можно не видеть очевидного или молчать о нем: за год, согласно государственной программе, ликвидируется 0,5–1 % исходной проблемы, а сама проблема ежегодно возрастает на десятки процентов.
В 2007 г. в России, по официальной справке, более 300 млн. кв. м нуждалось в капитальном ремонте неотложно. В Послании 2007 года В.В. Путин сказал о выделении 150 млрд. рублей на капитальный ремонт жилищного фонда – на 5 лет. Сколько жилья можно отремонтировать за 2008 год на 30 млрд. руб.? Если верить расценкам, 1,5 млн. кв. м жилья [74] . А только в неотложном ремонте нуждается 300 млн. кв. м. Значит, выделение средств, о котором в Послании говорится как о решении проблемы, эквивалентно 0,5 % усилий, которые государство обязано сделать срочно, в аварийном порядке. А если брать проблему в полной мере «отложенного» ремонта, то это 0,02 %. Для примера – стоимость «отложенного» капитального ремонта жилищного фонда Петербурга уже в 2007 г. составляла 7 годовых бюджетов города – около 275 млрд. руб.
Деградация мировоззренческой матрицы, соединявшей население России в общество, продолжается. Ас ней продолжается и распад самого общества. Перед нами – необычная и плохо изученная угроза. Люди не заботятся тем, что происходит с большими системами, вне которых сама жизнь будет невозможна.
Большие технические системы, которые в стабильном режиме считаются частью экономики, по достижении порогового износа становятся источниками рисков. Их содержание превращается в проблему государственной безопасности. Пример источника очевидной опасности – аварийный жилой дом или изношенная до предела магистраль теплоснабжения.
Теплоснабжение, как часть жилищного фонда, и важнейшая в России система жизнеобеспечения всех граждан страны, живущих в городах и поселках, изучено довольно подробно [176]. Это – большая отрасль народного хозяйства со сложной технологией производства, в которой работает 2 миллиона человек.
В ходе реформы, начатой в 1991 г., была предпринята попытка перестроить теплоснабжение, несовместимое, по разумению реформаторов, с принципами рыночного общества. Отрасль была расчленена на множество независимых организаций, затем проведено их акционирование. Государство стало «уходить из ЖКХ», сокращая долю бюджетных дотаций в содержании системы и перекладывая эти расходы на население.
«Жесткая» часть теплоснабжения, его материально-техническая база, поддавалась изменениям с трудом. Для таких изменений требовалось строить новые технические системы иного типа, а для этого не было ни средств, ни идей, ни воли. А главное, как оказалось, системы иного типа были неадекватны природно-климатическим условиям России. Здесь для отопления требуется совершенно другая интенсивность потока тепловой энергии, чем на Западе [75] .
Главным изменением теплоснабжения в техническом плане стало резкое сокращение планового ремонта ТЭЦ, котельных и теплосетей. Назвав себя правопреемником СССР и приняв в наследство от него государственные теплосети протяженностью 183,3 тыс. км, государство Российская Федерация почти прекратило выделение средств для содержания этой технической системы.
Износ системы достиг критического уровня, число отказов и аварий стало нарастать в геометрической прогрессии. Как сказано в официальном документе, речь идет о техносферной катастрофе, приобретающей характер национального бедствия. Такова объективная реальность, которая является результатом исключительно действий и бездействия той власти, которая с 1991 г. проводит «рыночную реформу». Иных причин этой техносферной катастрофы не существует. Отсрочку нам дают теплые зимы.
Нынешнее критическое состояние теплоснабжения уже имеет объективный характер и не может измениться в лучшую сторону само собой или под влиянием действий в сфере идеологии, расстановки кадров, форм собственности и т. д. Вышли из-под контроля процессы, подчиняющиеся законам движения материи (снижение прочности и разрывы труб в результате коррозии). Взять эти процессы снова под контроль можно только действиями в материальной сфере – в сфере труб, задвижек, насосов и котлов.
Между тем, план действий правительства сводится к полному разгосударствлению теплоснабжения и его переводу на рыночную основу – передаче ЖКХ в ведение местных властей, установке счетчиков тепла, прекращению дотаций ЖКХ как отрасли, полной оплате тепла его потребителями. Таким образом, план предполагает изменения в сфере обращения и никакого импульса к восстановлению технической системы не содержит. Иными словами, действий по срочному ремонту изношенных теплосетей ни государство, ни собственники производственной базы страны предпринимать не будут.
Из этого следуют два вывода относительно теплоснабжения как необходимой системы жизнеобеспечения населения и как институциональной матрицы жизнеустройства России:
1. Система хозяйства и управления, созданная в ходе реформы, не позволяет ни собрать ресурсы, ни организовать производственные усилия, достаточные для того, чтобы построить и пустить в ход новую систему теплоснабжения, альтернативную советской системе и обеспечивающую теплом население страны в тех же масштабах, что и советская.
Создание новой, рыночной институциональной матрицы в сфере теплоснабжения оказалось невозможным.
2. Система хозяйства и управления, созданная в ходе реформы, не позволяет содержать в дееспособном состоянии и стабильно эксплуатировать систему теплоснабжения, унаследованную от советского строя.
Сохранение старой, нерыночной институциональной матрицы в сфере теплоснабжения оказалось невозможным.
Строго говоря, если принять во внимание критическое значение теплоснабжения в нашей стране, уже из этого можно сделать такой общий вывод:
– Система хозяйства, созданная в ходе реформы, несовместима с жизнью населения и страны.
Действительно, государство и собственники средств производства привели почти в полную негодность унаследованную от СССР систему теплоснабжения и отказались ее восстанавливать – и в то же время они не могут построить новую систему, по западным образцам. Следовательно, реформа, сломав прежнее жизнеустройство, привела страну в такое состояние, при котором жизнь населения в его нынешних размерах невозможна. Возникла угроза, которая поставила граждан России перед дилеммой – принять резкое ухудшение качества жизни (архаизацию системы теплоснабжения) или изменить ту систему хозяйства, что возникла в результате реформы.
На основании достаточно широкого изучения того, что произошло за последние 17 лет с другими большими техническими системами страны, можно утверждать, что попытка реформирования всех больших технических систем привела к результатам, похожим на те, которые имели место в теплоснабжении. Судьба теплоснабжения – типичный пример, и причины того, что с ним произошло, носят фундаментальный характер.
Это в совокупности представляет собой массивный неумолимый процесс, на фоне которого отдельные достижения не формируют противоположной тенденции. Вопреки расчетам реформаторов, отечественные и иностранные инвестиции в основные производственные фонды остаются несоизмеримыми с масштабами потребностей, вследствие чего о перестройке прежних институциональных матриц и создании принципиально новых больших технических систем не идет и речи [76] .
Страна оказалась в ситуации порочного круга. Целью реформ была замена больших технико-социальных систем советского типа иными системами – такими, «как на Западе». За прошедшие 17 лет обнаружилось, что новая система хозяйства не обладает созидательным потенциалом для решения этой задачи. Государство, уйдя из экономики, также лишилось средств для большого строительства. В то же время, государство допустило расхищение средств, предназначенных для поддержания в дееспособном состоянии главных систем жизнеобеспечения страны, унаследованных в исправном виде от СССР. В результате все эти системы эксплуатировались хищническим образом, на износ, и сегодня находятся на грани остановки или даже техносферной катастрофы. Новые собственники не имеет ни средств, ни навыков, ни даже заинтересованности в том, чтобы использовать доставшиеся ему системы длительное время. Они довольствуются тем, что питаются трупом убитого советского хозяйства.
Следовательно, эта система хозяйства принципиально нежизнеспособна. Она не может поддерживать, с разумными изменениями, старого жизнеустройства – и не может создать никакого нового жизнеустройства. Она может существовать только за счет истощения накопленных ранее ресурсов – земли и месторождений, заводов и вооружения, здоровья, квалификации и жизни самих граждан. Когда большие технические системы, на которых держится страна, придут в полный упадок, для большинства населения это превратится в социальную катастрофу – архаизация жизни приобретет лавинообразный характер. Однако и анклавы современного производства и быта не смогут устоять против наступления «цивилизации трущоб», поскольку даже эти анклавы не успеют построить альтернативных систем жизнеобеспечения, автономных от остальной части страны.
Если отвлечься от маскирующих реальность деталей, государственная власть России стоит перед вполне определенной дилеммой: или надо сознательно принять доктрину разделения страны на спасаемую и обреченную части (модернизация «анклавов Запада» и архаизация внутреннего «третьего мира») – или предпринять программу восстановления и модернизации системы жизнеустройства, в которой возможно развитие страны как целого.
Совмещение обоих проектов требует большого перерасхода средств и ставит под угрозу развитие даже анклавов современности. В нынешнем неопределенном состоянии архаизация происходит даже в этих анклавах.

Продолжение следует.

0

15

Глава 13 ДЕГРАДАЦИЯ ФУНКЦИИ ЦЕЛЕПОЛАГАНИЯ И КОНТРОЛЯ

Важным «срезом» рационального сознания является способность предвидеть состояние и поведение важных для нас систем и окружающей среды.
Способность предвидеть будущее, то есть строить его образ в сознании ( воображение ) – свойство разумного человека. Прежде чем сделать шаг, человек представляет себе его последствия, строит в сознании образ будущего. Во всех случаях производится одна и та же мыслительная операция – создание образа будущего.
Предвидение позволяет власти проектировать будущее, осуществляя целеполагание. Это – едва ли не важнейшая обязанность государства. В цивилизованном обществе только государство способно координировать усилия огромных масс людей, задавая им общий вектор и критерии успеха. Это соединяет людей в народы и нации, наполняет действия каждого общим смыслом.
Проектирование будущего, определение общего вектора развития и конкретное целеполагание, осуществляемые властью и принимаемые (или отвергаемые) обществом, требуют постановки и осмысления фундаментальных вопросов бытия.
Власть формулирует их в форме национальной повестки дня, как череду «перекрестков судьбы», актуальных исторических выборов, давая и обоснование своего выбора той или иной альтернативы. На разных уровнях общества эта повестка дня обсуждается в ходе «каждодневного плебисцита», обмена информацией через сложившуюся в обществе систему каналов.
Снижение качества власти и управления во время реформы выразилось в настойчивом уходе от постановки и осмысления фундаментальных вопросов. Это было неожиданно видеть у образованных людей, наделенных властными полномочиями. Для них как будто и не существовало неясных вопросов, не было никакой возможности поставить их на обсуждение.
Можно даже сказать шире. Современный кризис России замечателен тем, что между властью и обществом как будто заключен негласный договор: не ставить не только фундаментальных, но и вообще трудных вопросов, уже не говоря о том, чтобы отвечать на них. Депутаты не задают таких вопросов правительству, избиратели депутатам, читатели газете и т. д.
Уже М.С. Горбачев принципиально отверг целеполагание как одну из главных функций государства. Он с самого начала заявил: «Нередко приходится сталкиваться с вопросом: а чего же мы хотим достигнуть в результате перестройки, к чему прийти? На этот вопрос вряд ли можно дать детальный, педантичный ответ» [179].
Никто и не просил у него педантичного ответа, спрашивали об общей цели, о векторе движения страны в переходный период. Когда писатель Ю. Бондарев задал разумный вопрос («Вы подняли самолет в воздух, куда садиться будете?»), его представили чуть ли не фашистом.
Здесь возникает особая проблема, в которую мы углубляться не будем, но обозначим. Отказ от явного целеполагания может быть избран как тактический прием по разным причинам. Первая – желание уйти от ответственности (или смягчить эту ответственность) при провале авантюрной программы достижения вполне позитивной цели. Если авторы программы видят ее дефекты, создающие высокий риск провала, то цель не объявляется, а после провала говорится, что «мы этого и хотели» – с идеологическим оправданием того, что реально «получилось». Если в руках сохраняется контроль над СМИ (и организованной «оппозицией»), то катастрофу всегда можно представить как следствие «тоталитарного прошлого», «отсталости народа» и пр.
Вторая причина – принятие властью целей, настолько противоречащих интересам подавляющего большинства населения («страны» как целого), что их было невозможно огласить вплоть до надежного ослабления, подавления или разрушения страны и народа. Иными словами, истинная цель оглашается только после достижения необратимости.
Какая из двух причин является исходной, выяснить в ходе событий трудно. Часто эти причины совмещаются – начав авантарную программу и заведя страну в тупик, власть может пойти с повинной не к собственному народу, а к правителям геополитического противника и «сдать» страну. При измене верховной власти сопротивление невозможно.
В любом случае уход власти от ясного целеполагания – очень плохой симптом. За ним скрывается фундаментальная угроза для России.
У нас сейчас, говорят, «переходный период», власть нас ведет куда-то. Первая обязанность ведущего – объяснить людям, куда идем, какое болото у нас на пути, по каким кочкам или мосткам будем переправляться. Однако наша власть молчит. А если говорит, то так, что каждое слово порождает кучу недоуменных вопросов.
Речь власти стала не средством объяснения (от слова «ясно»), а средством сокрытия целей и планов, если таковые имеются. Недаром при власти кормится целая рать толкователей («политологов»). Сама власть, как сфинкс, на вопросы не отвечает и в пререкания с обществом не вступает. В самом начале, когда власть стала уходить от фундаментальных вопросов, это выражалось в смешении ранга проблем, о которых идет речь. Причем, как правило, это смешение имело не случайный, а направленный характер – оно толкало сознание к принижению ранга проблем, представлению их как простого, хорошо освоенного явления, не сопряженного ни с каким риском для страны.
На деле мы раз за разом сталкиваемся с принципиально новыми явлениями и проблемами, которые требуют ответственного осмысления совместно государством и обществом. Этого нет. Не определив цели движения, власть становится слепой и вместо определения стратегического курса захлебывается в ситуативных решениях.
Важным проявлением отказа от целеполагания стало равнодушие к различию векторных и скалярных величин. Определить главный вектор – значило бы снизить риск тяжелых срывов, хотя и потребовало бы общих усилий. На это власть не пошла, предпочтя «набрать очки» обещанием улучшения «всего», наращиванием «скалярных благ».
Потеря навыка видеть фундаментальную разницу между векторными и скалярными величинами привела к глубокой деформации понятийного аппарата и нечувствительности даже к очень крупным ошибкам. Например, во время перестройки и в начале реформы власть стала подменять понятие « замедление прироста » (производства, уровня потребления и т. д.) понятиями « спад производства » и « снижение потребления ». Скалярную величину подменяли векторной, что приводило к принципиально неверным выводам.
Вспомним целевую установку перестройки, которую огласила академик Т.И. Заславская: «Перестройка – это изменение типа траектории, по которой движется общество». Это значит, что в перестройке предлагалось кардинально изменить вектор развития страны, произвести не улучшение каких-то сторон жизни, а смену самого типа жизнеустройства. Однако понять, каковы ориентиры этого изменения, в сторону какого образа будущего власть направляла государственный корабль, было невозможно. Карта и компас были разрушены.
Утрата способности к предвидению будущего развития как движения по разным возможным векторам превращает целеполагание в магическое действо. Это сразу ликвидирует все барьеры, которые защищали властное сообщество от господства аутистического мышления. Отодвигается в сторону рациональный расчет, начинаются «грезы наяву».
Восьмое (2007 г.) Послание президента Федеральному собранию очень поучительно в методологическом отношении. Оно показывает, что ряд типов смешения категорий стал нормой в работе экономического блока Правительства.
Так, важной темой политических деклараций стали программы развития. Это понятие обозначает векторную величину – процесс созидания новых структур, укрепляющих страну и улучшающих фундаментальные показатели ее бытия. Лейтмотивом Послания служит формула: «Следует принять долгосрочную программу развития…», – а дальше обозначается какая-то сфера (дороги, судостроение и пр.).
Каждый раз эта вводная фраза противоречит описанию реальности, ибо вслед за ней речь идет о деградации или разрушении этой сферы или отрасли. Иными словами, реальность описывается векторной величиной, направленной противоположно развитию. Если так, то и цели программы должны соответствовать совсем иному процессу, нежели развитие.
Какой смысл принимать программу развития, если продолжает действовать механизм разрушения! Ведь очевидно, что прежде надо выполнить программу по остановке и демонтажу этого механизма.
Вот аналогия: в 1941–1945 гг. в нашей стране действовал механизм разрушения нашего хозяйства – нашествие фашизма. И приоритетной была программа по уничтожению этого механизма – «Все для фронта, все для победы!» Эта цель была всем понятна, и потому «долгосрочная программа развития», начатая сразу после победы, сплотила общество не меньше, чем война, и была замечательно эффективной.
Более того, программа развития и вырастает только из программы борьбы против сил разрушения. Но власть не говорит этой очевидной вещи – и это тревожно. Вдумаемся в слова В.В. Путина: «Я уже несколько лет говорю о необходимости развития морских портов. В то же время, ситуация практически не улучшается… Правительство, как будто специально, никаких мер не предпринимает». Президент жалуется на Правительство – а что Федеральное собрание с таким правительством может поделать?
И так по всему кругу вопросов. «Существенным фактором… должно стать развитие речных перевозок». Какое развитие! Развитие было с 1970 по 1990 г. – объем речных перевозок вырос тогда в три раза. Аза 90-е годы произошел спад в 6 раз, и никакого подъема не наблюдается. Но ведь созданный в 90-е годы механизм по уничтожению водного транспорта никуда не делся! Его надо демонтировать, чтобы стало можно вновь развить речной транспорт. Именно этой цели и этой программы общество ждет от государства, но о ней нет и речи.

Такая же нечувствительность наблюдается в отношении процессов, идущих в социальной сфере. В Послании 2007 г. сказано: «Разрыв между доходами граждан еще недопустимо большой» [выделено нами – Авт. ].
Слово «еще» искажает реальность. Оно соответствует процессу сокращения разрыва между доходами, а вектор реального процесса противоположен. В действительности после 2000 г. этот разрыв увеличивается, а не уменьшается. Если Послание имело целью дать верную картину динамики распределения доходов в России, то фраза должна была бы звучать примерно так: «Разрыв между доходами граждан уже недопустимо большой, но еще не достиг показателей Конго».
Так же и с характеристикой социального положения пенсионеров. Вчитаемся: «В тяжелые годы реформ многие, а если сказать по-честному – подавляющее большинство – пенсионеров фактически оказались за чертой бедности… Мы не вправе повторять ошибок прошлого и должны предпринять все усилия для гарантии достойной жизни пенсионеров в будущем».
Мы не вправе повторять ошибок прошлого – но почему же мы этих ошибок не называем ! Не называем, значит, никаких гарантий от повторения подобных ошибок старикам не даем. Фраза косвенно дает понять, что «тяжелые годы реформ» остались в прошлом, большинство пенсионеров за чертой бедности – это «ошибки прошлого».
Но за год до этого на конференции выступил министр экономического развития Герман Греф и заявил, что из-за высоких цен на нефть «предстоящие реформы будут очень тяжелыми». Как сообщает РИА «Новости», Греф сказал буквально следующее: «На сегодняшний день легких и популярных реформ не осталось, они будут болезненными и будут нарушать привычный образ жизни».
Когда Президент и министр экономики дают противоположные оценки текущему моменту и в их сознании ход одного и того же процесса направлен в разные стороны, это плохой признак.
Вдумаемся в рассуждение Грефа: до сих пор реформы были, по его мнению, «легкими и популярными» – люди, мол, радовались и изъятию их сбережений, и росту тарифов на свет и газ, и монетизации льгот. Но теперь эта благодать кончается. Почему же? А потому, что теперь много денег у России, девать их некуда – и вот, реформы придется сделать «болезненными». Можно ли назвать это рассуждениями разумного человека?
Греф сказал, что теперь «интересы государства будут противопоставлены интересам большой прослойки людей… И Маргарет Тэтчер сказала, по-моему, о том, что реформы, которые не задевают интересов большого количества людей, не дают больших результатов». Да мыслимо ли было в истории государство, интересы которого «противопоставлены интересам» такой большой «прослойки»? И мыслим ли министр, который такие вещи заявляет?
Неверные определения вектору процессов давались и во время нынешнего обострения кризиса. В разгар кризиса В.В. Путин заявил на заседании Совета ЕврАзЭС (12 декабря 2008 года): «В последнее время мы, конечно, сталкиваемся с замедлением роста объемов экономики».
Но на деле речь шла не о замедлении роста, а о спаде , о сокращении объемов производства . Это противоположно направленный вектор! В ряде важнейших отраслей спад уже был катастрофическим. Так, в ноябре 2008 г. производство минеральных удобрений составило 48,4 % по отношению к ноябрю 2007 г., а производство грузовых автомобилей 41,9 %.
К различению векторных и скалярных величин, которое игнорировала власть, тесно примыкает другое важное условие рациональных умозаключений – различение цели и ограничений . Здесь произошел тяжелый методологический провал – из рассмотрения была почти полностью устранена категория ограничений.
В процессе целеполагания мы выделяем какую-то конкретную цель. Поскольку разные цели конкурируют, мы стремимся не беспредельно увеличить или уменьшить какой-то показатель, а достичь его оптимальной (или близкой к ней) величины.
Но, определяя цель, всегда надо иметь в виду то «пространство допустимого», в рамках которого можно изменять переменные ради достижения конкретной цели. Это пространство задано ограничениями – запретами высшего порядка, которые нельзя нарушать. Иными словами, разумная постановка задачи звучит так: увеличивать (или уменьшать) такой-то показатель в сторону оптимума при выполнении таких-то ограничений.
Без последнего условия задача не имеет смысла. Ограничения-запреты есть категория более фундаментальная, нежели категория цели. Анализ «пределов» (непреодолимых в данный момент ограничений) и размышление над ними – одна из важных сторон критического рационального мышления. Она связана с самой идеей прогресса, развития. Ведь развитие – это и есть нахождение способов преодоления ограничений посредством создания новых «средств», новых систем и даже новой среды.
Уход, начиная с момента перестройки, от размышлений об ограничениях, в рамках которых развивалась экономика, привел к тому, что попытка преодолеть эти реальные, но неосмысленные, ограничения в годы реформы обернулись крахом. Сохранение этой особенности мышления власти – одна из важных угроз для России .
Принципиальный дефект той мировоззренческой структуры, на основе которой производилось целеполагание реформ – этический нигилизм , игнорирование тех ограничений, которые «записаны» на языке нравственных ценностей. Отсутствие этой компоненты в программах больших реформ выхолащивает их смысл, лишает легитимности. Постановка цели реформы всегда предваряется манифестами, выражающими этическое кредо ее интеллектуальных авторов. Они обязаны сказать людям, «что есть добро » в их программе и что есть меньшее зло по сравнению с альтернативными программами.
Сами по себе политические или экономические инструменты или механизмы (демократия, рынок и пр.) не могут оправдывать слом жизнеустройства и массовые страдания людей. Современный капитализм и буржуазное общество могли быть построены потому, что им предшествовало построение новой нравственной матрицы – протестантской этики. Она предложила людям новый способ служения Богу, инструментом которого в частности была нажива. Именно в частности, как один из инструментов, а не как идеальная цель. Новое представление о добре и связанный с ним новый тип знания, порожденные Реформацией, легитимировали новое жизнеустройство, оправдали страдания.
Ничего похожего не имело места в эпоху Горбачева – Ельцина. За первые десять лет перестройки и реформы обществоведение реформаторов много сделало, чтобы вообще устранить из мировоззренческой матрицы власти сами понятия греха и нравственности, заменив их критерием экономической эффективности.
Реформа не просто не сформировала чего-то похожего на протестантскую этику, она сформировала ее антипод – этику социального хищника и расхитителя средств производства и жизнеобеспечения общества.
Если мы вспомним весь перечень частных целей, поставленных в реформе, то убедимся, что ограничения не упоминались вообще или затрагивались в очень расплывчатой, ни к чему не обязывающей форме (вроде обещания Горбачева «конечно же, не допустить безработицы» или обещания Ельцина «лечь на рельсы»).
Целеполагание – процесс динамический. Меняются обстоятельства, возникают препятствия, надо их обходить, надо корректировать курс, исправлять ошибки.
Начиная с 1988 г. регулярно наблюдалось странное явление – при возникновении какой-то общественной проблемы власть предпринимала действия, которые явно вели к ухудшению положения. В обиход даже вошло уклончивое понятие «контролируемые катастрофы».
Можно предположить, что такие решения были рациональными с точки зрения каких-то скрытых целей, которые преследовали реформаторы. Но это – « теневые цели», а в политике важен и явный дискурс власти.
Магическим действием на сознание политически активной части общества обладал иррациональный аргумент, который раз за разом использовали после очередной катастрофы политики: «Ведь что-то надо было делать!» Такое положение складывалось и при расчленении РАО ЕЭС, и реформе ЖКХ или «монетизации» льгот. В воздухе висит вопрос: «Зачем?!», – а в ответ мы слышим: «Что-то надо же делать!»
Попробуйте понять, например, зачем сломали присущую России министерскую систему управления, зачем переделывают выращенную за 300 лет систему высшего образования, зачем ликвидируют ту горстку научных учреждений, которую оставили на развод, как семенной фонд, для восстановления науки России после «переходного периода».
В этой обстановке разные ветви власти показывают небывалое равнодушие к решениям, которые они принимают. Чиновники и политики сами не знают, зачем было принято то или иное решение, и легко от него отказываются.
Вот недавний пример. 13 ноября 2009 г. Госдума приняла в третьем, окончательном чтении, законопроект об удвоении базовой ставки налога на транспортные средства. Законопроект был разработан Минфином и опубликован 25 августа. Он был одобрен решением Правительства, принятом в сентябре. Сразу пошла критика из регионов. Несмотря на это, фракция «Единой России», имеющая в Госдуме большинство, приняла законопроект в трех чтениях. А 17 ноября руководитель администрации президента Сергей Нарышкин сообщил, что депутатам рекомендовано не повышать ставку этого налога.
Рекомендовано! Оказывается, по поручению президента «кремлевская администрация собралась на совещание, пригласив представителей федеральных органов исполнительной власти, лидеров фракции «Единая Россия» и членов Совета Федерации». С. Нарышкин сказал: «Признано нецелесообразным повышать ставку транспортного налога и рекомендовано законодателям пересмотреть решение и принять норму, исключающую повышение ставки транспортного налога».

«Российская газета пишет»: «И вчера же думские «единороссы» выразили надежду, что закон о повышении базовой ставки транспортного налога, принятый Госдумой, будет отклонен Советом Федерации. Такое в современной парламентской практике случается, пожалуй, впервые – чтобы депутаты, которые потратили много слов, убеждая коллег в необходимости и срочности принятия документа, и дружно проголосовали за него, вдруг сами захотели, чтобы плод их законотворческого труда был забракован. Объяснить это можно только злым колдовством – третье чтение законопроекта выпало на пятницу, 13-е число» [177].
Надо отметить, что хотя «дружно проголосовали» именно депутаты «Единой России», эпизод красноречиво показывает состояние всей системы власти – правительства, администрации президента и самого президента. Налицо явный провал, пусть небольшой, но очень поучительный. Выяснилась неспособность всех служб подготовить приемлемое решение и оценить возможности его реализации – «нечувствительность» к сигналам «снизу». Выяснился и небывалый конформизм «винтиков» системы, депутатов. Ведь все они – из регионов, все они знали о том, как воспринимается законопроект. Они для того и нужны в государстве, чтобы не пропускать законопроекты правительства, которые не будут приняты страной. Они повели себя как мелкие чиновники, трясущиеся перед начальником. И ведь опять – никакой рефлексии. Все молодцы! Можно ли представить себе, чтобы Госдума на пленарном заседании обсудила принципиальные, методологические причины такого конфуза? О каком же авторитете может идти речь при таком поведении?
Разрушение методологической базы экономической политики быстро шло уже во время перестройки – сейчас страшно читать даже академические труды «ведущих экономистов» того времени. Это бессвязная мешанина марксистских и неолиберальных понятий и категорий с отходом от элементарных норм логики и последовательности шагов в рассуждениях.
История реформы зафиксировала такой красноречивый эпизод. В конце 1993 г. на международном симпозиуме в Москве сотрудник Е.Т. Гайдара по Институту экономики переходного периода В.В. Иванов убеждал, что «реформа Гайдара» увенчалась успехом. Последовал вопрос: «На основе каких критериев вы и ваши единомышленники судите об успехе реформ? В каком случае или при какой ситуации вы констатировали бы успехи реформ, а при какой согласились бы, что они провалились?»
Вопрос этот именно элементарный, а ответ докладчика красноречив: «Я не сталкивался с критериями оценки реформ. Какое-то время я занимался методологией оценок, в частности критерием оптимальности народного хозяйства, исследовал этот вопрос, и, на мой взгляд, не существует объективных критериев оценки реформ, существуют лишь некоторые субъективных критерии».
Итак, ученый из НИИ, созданного специально для изучения хода реформ, «не сталкивался с критериями оценки реформ». Кстати, В.В. Иванов не ответил на прямо поставленный вопрос. Его же не спрашивали о том, каков « объективный критерий оценки реформ». Его совершенно четко спросили, каков именно его, сотрудника Гайдара, субъективный критерий. Разработчики доктрины реформы отказывались сообщить критерий эффективности, из которого они исходили!
Экономист из США (эмигрант из СССР) И. Бирман в своем докладе даже уделил этому эпизоду особое внимание. Он сказал о типе мышления Гайдара: «Он и его команда гордились тем, что они никогда не были ни на одном предприятии. А недавно люди, стоящие у власти, позволили себе сказать, что они никому не объясняли, что они делали, потому что их бы не поняли. Это заявление руководителя правительства. Для меня, уже много лет живущего на Западе, это ужасное заявление. После этого человеку надо немедленно уходить в отставку. И, пожалуй, закончить характеристику этой команды можно, коснувшись только что сказанного здесь. Человек, который защищал здесь эту политику – коллега Иванов, специалист, как он сам нам объяснил, по критерию оптимальности, – отказался охарактеризовать меру эффективности этой реформы. Надо ли к этому что-либо добавлять?» [178].
Но ведь с тех пор существенных изменений в методологическом оснащении не произошло! Следуя такому подходу, России и не может обрести эффективное управление, качество решений будет заведомо низким, поскольку в этой сложной деятельности необходимо применение целого арсенала инструментов, которые были испорчены или ликвидированы в 90-е годы. Этот арсенал надо восстановить и модернизировать, но об этом и речи нет.
Такая неопределенность целей, средств, индикаторов и критериев продолжает быть присущей всем изменениям, которые власть пытается внести в хозяйственную или социальную сферу. Это движение без компаса и карты грозит России многими бедами.
Так, с 2007 года власть опять несколько раз ставила вопрос о «переходе России на путь инновационного развития». Политики говорили о проблеме колоссального масштаба – смене «пути развития» страны, но говорили походя, не додумав ни одного тезиса. Целеполагающее слово потеряло смысл!
Сегодня инновационное развитие вместо сырьевого – императив для России, узкий коридор, чтобы вылезти из болота кризиса. Но этот тип развития и нынешняя хозяйственная система – вещи несовместные. Сейчас даже вообразить невозможно в России кабинета, где бы ежедневно собирались «у карты и ящика с песком» два десятка «генералов хозяйства», которые готовили бы планы операций по такому «переходу». Нет таких генералов и экспертов, нет такого «ящика с песком». Проблема обсуждается на уровне афоризмов и «импровизаций на тему».
Подумайте, в 2009 г. вузы России выпустили 25 тыс. специалистов по всем естественнонаучным и физико-математическим специальностям и 790 тыс. специалистов по гуманитарно-социальным специальностям, экономике и управлению. Тонкий слой потенциальных молодых ученых (часть которых к тому же изымается западными вербовщиками) просто поглощен морем «офисной интеллигенции». Какое тут может быть инновационное развитие! Дух творчества, новаторства и напряженного беззаветного труда убивается самим воздухом наших мегаполисов и супермаркетов. Россия – страна гламура…
Большую тревогу вызывает общая установка, что Россия якобы уже преодолела кризис и находится на пути к процветанию. Из этого следует, что никаких стратегических решений принимать нет необходимости – все идет хорошо. В Послании 2007 г. сказано: «Россия полностью преодолела длительный спад производства».
Встает вопрос: какими показателями пользуется власть? Или власть не может называть вещи своими именами и ставить задачи, соизмеримые размеру этих вещей? Тогда что ей мешает – невозможность эта определена самим масштабом и динамикой кризиса? Но если так, то и цели должны ставиться совсем другие и совсем по-другому.
Если верить Росстату, объем промышленного производства в России к концу 2006 г. лишь на 3 % превысил уровень 1980 года. В дореформенном 1990 году промышленное производство было почти на треть больше, и нам еще очень далеко до того, чтобы этот спад преодолеть, мы пока лишь слегка оживили старые парализованные мощности. А производство машиностроения в 1990 г. было на 46 %, то есть почти в полтора раза больше, чем в 2006 году. С сельским хозяйством дело еще хуже – нам еще очень далеко до уровня 1980 года, и мы к нему приближаемся медленно, ежегодные приросты малы.
Провал колоссальный, ряд отраслей почти утрачен. Нужна мобилизационная восстановительная программа – но способна ли верховная власть ее предложить?
Целеполагание выступает в связке с рефлексией. Одно без другого недейственно. Невозможно ставить цель на будущее, не подведя итога прошлому как результата предыдущих решений. Но верно и обратное: если дается радикальная оценка состоянию, из которого выходит система, нельзя уклониться от целеполагания.
Эта связка в логике российской власти разорвана. Вчитаемся в такие слова Послания 2007 года: «Есть и те, кто… хотел бы вернуть недавнее прошлое. Одни – для того, чтобы, как раньше, безнаказанно разворовывать общенациональные богатства, грабить людей и государство. Другие – чтобы лишить нашу страну экономической и политической самостоятельности».
Тут – небывалое по выразительности определение недавнего прошлого («правления Ельцина»). Это была Смута, когда одни безнаказанно грабили людей и государство, а другие лишали нашу страну экономической и политической самостоятельности. Но как можно сказать такие слова и даже не намекнуть, кто конкретно грабил людей и государство, кто лишал страну независимости и, если попросту, когда состоится над ними нормальный суд согласно Уголовному кодексу Российской Федерации.
ПОСЛЕДНЯЯ ИНИЦИАТИВА ПРАВИТЕЛЬСТВА: «СТРАТЕГИЯ-2020»
Кратко рассмотрим положения этого документа, претендующего задать основные позиции целеполагания на предстоящее десятилетие.
В августе 2011 года был публикован доклад «Стратегия-2020: Новая модель роста – новая социальная политика» [180]. Он подготовлен большой группой экспертов под руководством ректора Высшей школы экономики Я. Кузьминова и ректора Академии народного хозяйства и государственной службы В. May. Эти две организации – «мозговые центры» реформы, которая ведется в России с 1992 г. Здесь формулируются принципы большой части конкретных программ в разных частях хозяйства и социальной сферы.
Этот Доклад, который готовился по поручению В.В. Путина как стратегическая программа для грядущих выборов, заслуживает того, чтобы специалисты его изучили и прокомментировали, а граждане вникли в главные установки и обсудили между собой. На мой взгляд, этот документ – единственный в своем роде за все время реформ. Впервые разработчики ее стратегических программ изъясняются столь откровенно. Даже оторопь берет.
Доклад большой, его надо читать и перечитывать. Ведь даже если он не будет принят Правительством как официальная программа, его установки все равно будут влиять на политику и негласно внедряться в практику. Нас редко посвящают в планы сильных мира сего, так надо пользоваться случаем. В этом Докладе поражает какое-то дерзкое, хладнокровное презрение к истине и тоталитаризм мышления. Не поймешь, то ли мы уже впрямь живем как на разных планетах, то ли им такой странный имидж политтехнологи придумали. В начале 90-х годов, когда люди были контужены перестройкой, такие вещи проходили, не до них было. Но теперь, через двадцать лет реформ, подобные доклады странно читать.

Большие цитаты из Доклада взяты в кавычки и выделены курсивом. Прежде всего, Доклад так представляет ситуацию в России:
– « Цели социально-экономического развития и его условия выглядят совсем иначе, чем они выглядели после предыдущего кризиса 1998 года. Тогда перед страной стояла задача: в экономическом плане – выхода из трансформационного спада, а в социальном – преодоления бедности, которой было охвачено более трети населения страны. Теперь задача в выходе на траекторию устойчивого и сбалансированного роста в целях модернизации и догоняющего развития, перехода к инновационной стадии экономического развития и создания соответствующей ей инфраструктуры постиндустриального общества ».
Это ложная трактовка. Ни проблема «выхода из трансформационного спада», ни проблема «преодоления бедности» вовсе не решены после 2000 года. Эти проблемы только сейчас и встают в полный рост – когда запасы советских ресурсов подходят к концу. Спад показателей годового ВВП – мелочь по сравнению с износом основных фондов и культуры, здоровья и квалификации населения и пр. Доклад исходит из ложных понятий, индикаторов и критериев.
Говорится: « В 2000-е годы российская экономика демонстрировала впечатляющие успехи . Динамичный экономический рост 2000-х годов …». Это фундаментальная ошибка или сознательная демагогия [77] . В 2000-е гг. не было никаких «впечатляющих успехов» и «роста экономики». Было лишь оживление омертвленных в 90-е годы производственных мощностей. Авторы Доклада путают разные категории: «поток» (например, годовой объем производства или даже годовой ВВП) и «основные фонды» (база экономики, производственные мощности, кадровый потенциал). Экономический рост – это рост базы, а тут пока преобладают процессы деградации.
Рост экономики определяется динамикой инвестиций в основные фонды, а эти инвестиции только в 2007 г. достигли уровня 1975 года, а в 2009 г. опять упали ниже этого уровня. Вряд ли и до 2020 года они выйдут на уровень 1990 года. Чтобы преодолеть «трансформационный спад», надо хотя бы вернуть в народное хозяйство изъятые из воспроизводства основных фондов инвестиции, хотя бы стабилизированные на уровне 1990 года (а это более 3 триллионов долларов).
К тому же авторы не сообщают, что даже «поток» (рост объема производства) в 2000-е гг. был более медленным, нежели в 1980–1990 г. – а ведь тогда реформаторы требовали сломать всю экономическую систему из-за «медленного роста».
Россия в Докладе постоянно сравнивается с Китаем, Бразилией и Индией, вместе с которыми она якобы готова к «переходу в постиндустриальное общество», но это – ложное сравнение. Те страны завершают двадцатилетний период индустриализации, а Россия завершает двадцатилетний период деиндустриализации. Оба процесса инерционны, и еще два десятилетия эта инерция будет гнать упомянутые страны по их траектории. Никакого подобия с Китаем нынешняя Россия не имеет, и ее задачи на 10 лет совсем иные.
– « Новая модель роста предполагает ориентацию на постиндустриальную экономику – экономику завтрашнего дня. В ее основе сервисные отрасли, ориентированные на развитие человеческого капитала: образование, медицина, информационные технологии, медиа, дизайн , « экономика впечатлений » и т. д. ».
Это совершенно ложная, демагогическая цель, утверждение просто лишено смысла. Известна формула: « Постиндустриальная экономика – это гипериндустриальная экономика ». Структуры постиндустриального производства базируются на мощной промышленной основе, прежде всего, на машиностроении и производстве материалов нового поколения, на технологиях с высокой интенсивностью потоков энергии (в том числе, новых видов), а вовсе не на «экономике впечатлений» и фантазиях дизайнера с карандашиком в руке. Прежде чем России переориентировать свое хозяйство на «сервисные отрасли, медиа и дизайн», она должна восстановить свою промышленность, подорванную проведенной в 90-е годы деиндустриализацией. А ведь восстановительная программа еще и не начиналась!
В Докладе поставлена странная цель:
– « Переход от экономики спроса к экономике предложения ».
«Экономика предложения» – это благозвучная замена ставшего одиозным термина «обществ потребления». Нет никаких оснований заменять в бедствующей России «экономику спроса» на «экономику предложения». Страна еще не пресытилась жизненно важными благами, чтобы бросить ресурс на изобретение и производство интригующих новшеств. Эти необычные «предложения» элита и так купит себе за границей. В России именно базовый массовый спрос обеспечивает более сильные мотивы к инновации и развитию, нежели изощренное предложение в пресыщенном обществе потребления.
Далее говорится, что « переход к экономике предложения невозможен без роста внутренней конкуренции… Только высокий уровень конкуренции может создать реальный спрос на инновации ». Это неверно ни логически, ни исторически, представления доклада о движущих силах развития очень ограниченны и предвзяты. Подъем инновационной активности, как правило, наблюдается именно на стадии выхода из кризиса в обществе, переживающем массовое чувство солидарности разного типа в разных культурах (пример – СССР 30 – 50-х гг., США после Великой депрессии, Япония после Второй мировой войны).
В современном российском обществе, которому требуется консолидация для преодоления разрухи, более эффективные формы хозяйства складываются на основе кооперации и взаимопомощи, нежели внутренней конкуренции. Конкуренция – эффективный механизм, который преследует иные цели, и представление о ней у авторов Доклада мифологизировано.
Авторы мыслят в терминах классового подхода. Но они не говорят о той классовой структуре общности трудящихся, которая, по их прогнозам, станет к 2020 году коллективным субъектом «новой, постиндустриальной экономики России». Они создают утопический, совершенно нежизненный образ «класса креативных профессионалов», который и станет локомотивом прогресса. Средством срочного создания креативного класса должны служить деньги, «конкурентоспособная (?) оплата труда».
Вот что говорится в Докладе:
– « Необходимый вклад государства в формирование класса креативных профессионалов – конкурентоспособная оплата труда в бюджетном секторе. Надо довести до конца движение к « эффективному контракту », начавшееся в 2004–2010 гг. с государственных служащих и распространившееся в 2011 г. на школьных учителей. Задача 2012–2016 гг.  – эффективный контракт с врачами, преподавателями вузов, работниками культуры ».
О чем это? Какой «эффективный контракт» распространился на школьных учителей? При чем здесь «класс креативных профессионалов»? По таким стратегическим программам будет жить Россия?
В Докладе говорится:
– « Ключевой особенностью новой социальной политики является опора на самодеятельность профессиональных сообществ. Сообщества профессионалов творческого труда – инженеров, ученых, учителей, врачей, юристов , – выступают гарантом качества социальных и государственных услуг, профессионального уровня производства в самых разных отраслях экономики ».
Каков смысл этих туманных выражений? Как «опора на самодеятельность » может быть «ключевой особенностью новой социальной политики», которая должна перевернуть Россию? Что такое «самодеятельность юристов»? Вчитайтесь, ведь это бессмыслица! Почему «сообщество врачей выступает гарантом профессионального уровня производства в самых разных отраслях экономики»? Что понимается под «сообществом», и откуда у него магическое свойство быть «гарантом качества государственных услуг»? И почему это свойство то появляется, то пропадает? Что за странные идеи бродят в головах экспертов Правительства…
Если уж говорить всерьез, то профессиональные сообщества РФ как раз рассыпаны реформой. Эти сообщества переживают дезинтеграцию, разрушены их когнитивные матрицы и системы социальных норм. Авария на СШГЭС устранила последние сомнения. Задача государства и общества – восстановить нормативные системы профессиональных сообществ, вернуть им самоуважение и общественный престиж, социальный статус и механизм воспроизводства и государственной аттестации. А то по всем станциям метро расклеены объявления, а в газетах (например, в «Московском комсомольце» или «Из рук в руки») можно прочесть объявления такого типа: «Кандидатские и докторские диссертации для занятых. Недорого. Быстро».
Что же касается действительно важных положений социальной политики, то вот несколько рекомендаций Доклада:
– « Принципиальным условием политики, нацеленной на обеспечение условий устойчивого экономического роста, является отказ от попыток регулирования рынка труда ( в частности с помощью формальных и неформальных препятствий сокращению занятости )».
Это даже не требует комментариев. Предлагается дикий капитализм превратить в людоедский. При этом постоянно проталкивается принятая в неизвестном теневом синклите установка на «замещающую этническую миграцию», на завоз в Россию больших масс иммигрантов – при огромной безработице местного населения почти на всей территории страны. В Докладе присутствует такой императив:
– « Политика повышения иммиграционной привлекательности России , политика привлечения высококвалифицированной и низкоквалифицированной иностранной рабочей силы… необходима разработка долговременной стратегии, направленной на превращение России в страну комфортную для иммиграции ».

Если вспомнить приведенное чуть выше требование «отказа от попыток регулирования рынка труда (в частности с помощью формальных и неформальных препятствий сокращению занятости)», то ясно, какая «новая социальная политика» закладывается в «Стратегию-2020». Своих граждан станут без «формальных и неформальных препятствий» увольнять, а вместо них завозить покладистую и дешевую «иностранную рабочую силу».
И ведь все эти целевые установки не вызвали ни слова критики или сомнения ни в Правительстве, ни у Президента, ни в Госдуме. Во всяком случае, слов критики не было слышно.
Нож точат также на работников бюджетной сферы и на пенсионеров – тут готовятся меры радикальные:
– « Предложение: сократить численность госслужащих к 2020 году до уровня 2000 года, т. е. примерно на 30 %. До 50 % полученной экономии средств можно направить на увеличение оплаты труда оставшихся сотрудников…
Реформированию пенсионной системы нет альтернативы… Реформирование пенсионной системы позволит сэкономить к 2020 году от 0,69 % ВВП до 1,22 % ВВП… Предложенные меры по реформированию пенсионной системы носят принципиально комплексный характер: повышение требований к минимальному стажу с 5 до 15 или до 20 лет; более или менее быстрое повышение пенсионного возраста до 63 лет для обоих полов ».
И это называется «стратегия». Никаких определений цели, никаких альтернатив и прогнозов последствий, никакого поиска индикаторов, критериев, оптимальных соотношений. Стиль Хлестакова.
И так, какую сферу ни возьмешь – хоть ЖКХ, хоть образование или транспорт. Вот, пишут о системе образования:
– « Риски для стабильности системы образования и шире – социальной стабильности – заключаются в том, что содержание и объем социальных обязательств государства в сфере образования недостаточно конкретизированы… Образование перестает выполнять функцию социального лифта, начинает воспроизводить и закреплять социальную дифференциацию ».
Зачем наводить тень на плетень! Вот главный источник риска для социальной стабильности – образование начинает воспроизводить и закреплять социальную дифференциацию. «Недостаточная конкретизация обязательств государства» никакого отношения в проблеме не имеют, само это понятие определенного смысла не имеет. Риски возникли в результате смены вектора социальной политики и критериев справедливости.
Говоря именно о стратегическом антисоциальном сдвиге системы образования (ни его не предлагая в качестве контрмер), авторы Доклада тут же дают странную и даже нелепую характеристику российской семьи и перспектив ее развития в предстоящее десятилетие:
– « Сегодняшняя семья дает родителям больше возможностей – строить свою карьеру ( уход за детьми с помощью платных профессионалов ); не длить неудачный брак; жить с сегодняшним партнером, соединяя детей от разных браков и т. д. Таким образом, привычные механизмы взросления переживают эрозию ».
Для кого составляется стратегия «Россия-2020»? Для узкой прослойки «высшего среднего класса» и социальных паразитов?
Поскольку главной стратегической идеей Доклада является переход России к постиндустриальной экономике, большое место в нем отведено науке. Этот раздел полон принципиально ошибочных суждений, показывающих тривиальную неосведомленность авторов о характере научной деятельности. Они пишут:
– « В 2015–2020 гг. акцент рекомендуется перенести на опережающее развитие конкурентоспособных на мировой арене направлений фундаментальных и поисковых исследований, современных форм организации ИР, инфраструктуры науки на прорывных направлениях ».
«Конкурентоспособные» научные направления – термин негодный, но не будем цепляться. Главное, что «успешные» научные направления – это не изюм, который можно выковыривать из булки. Как только они утратят поддержку «заурядных» направлений, вместе с которыми они только и могут существовать, от их «конкурентоспособности» не останется и следа. Такая нечувствительность к сути систем в XXI веке просто поразительна.
Вот еще более фантастическая сентенция:
– « Отечественная наука продолжает функционировать в рамках традиционной ( индустриальной ) модели, не отвечающей современным реалиям и характеризующейся доминированием самостоятельных научных организаций, обособленных от вузов и предприятий. На них приходится свыше 80 % затрат на науку, тогда как в рыночных экономиках костяк НИС – компании и университеты. Почти ¾ организаций, выполняющих исследования и разработки ( ИР ) , находятся в собственности государства ».
Что значит «отечественная наука не отвечает современным реалиям»? Чьим реалиям – США или Китая? Отечественная наука России соответствует именно отечественным реалиям. Разве может быть иначе? Пусть бы авторы Доклада объяснили, почему отечественная наука должна «функционировать не в рамках традиционной (индустриальной) модели», если отечественная экономика является именно индустриальной, причем в состоянии деградации? Как это было бы возможно? И что станет с ¾ организаций, если государство вдруг от них откажется? Стратеги предлагают их ликвидировать? Разве кто-то предлагает этим организациям финансирование, а они отказываются? Какими странными намеками наполнен этот Доклад!
В докладе так сказано о состоянии важного элемента инновационной системы: « быстрая деградация фундаментальной науки, выступающей драйвером профессионального образования …».
Пусть фундаментальную науку России назовут драйвером (хотя странное словечко подыскали), но ведь в стратегическом докладе невозможно уйти от вопроса, почему же в России происходит «быстрая деградация фундаментальной науки». Без выяснения причин такого поистине катастрофического процесса, без описания того механизма, который его воспроизводит уже 20 лет, главные рекомендации Доклада теряют смысл.
Сами же авторы походя делают замечание, без объяснения которого все рассуждения об инновационной экономике ничего не стоят: « Несмотря на то, что поддержка науки из средств федерального бюджета в 1998–2009 гг. выросла четырехкратно… это не сказывается на динамике ее результативности в части прикладных и фундаментальных исследований ».
Удивительно, что сами же авторы высказывают важное положение, которое опровергает практически все их стратегические инновации:
– « Активное и масштабное разворачивание институциональных реформ в последние годы натолкнулось на ограничения системы, неготовой воспринять и « переварить » многие новые нормы ».
Как же вы собираетесь продавить свою стратегию, если система не готова воспринять предлагаемые вами новые институциональные нормы? Ведь ограничения – это те рамки, которые и определяют для реформатора поле возможного. Ваша стратегия вся стоит на утопии нарушения ограничений – и никаких предложений о том, как такое противоречие можно было бы разрешить. Как будто забыли самые элементарные правила анализа систем.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КОНТРОЛЬ
Функция целеполагания неразрывно связана с функцией контроля, без нее постановка цели является фикцией. Деградация функции целеполагания во многом вызвана тем, что особым направлением в антигосударственной кампании перестройки и реформы была массированная атака на структуры, выполняющие функции контроля.
Было даже изобретено понятие «административно-командная система», представленная обществу как коллективный враг народа. Под прикрытием этой кампании еще до ликвидации СССР начался демонтаж многих контролирующих структур (например, таможни). Вначале 90-х годов Россия, городская промышленно развитая страна, оказалась в необычной ситуации внезапного отказа механизмов, которые в норме гарантировали соответствие множества сторон обыденной реальности определенным нормам и стандартам.
Аптеки стали торговать фальсифицированными лекарствами, причем СМИ гипертрофировали масштабы этого явления, сея панику. Людей пугал сам факт внезапного отказа государства от функции надзора за такой деликатной сферой (при том, что контроль за качеством лекарств, поступавших в аптечную сеть, не был сопряжен с техническими трудностями – в отличие, например, от контроля за качеством мяса от скота, забитого на подворье и продаваемого на шоссе).
От отравления фальсифицированной водкой в 1994 г. умерло 55 тыс. человек. Это шокировало: где же контролирующие органы? Кто в государстве анализирует эту информацию и принимает решение? Человек, купивший в магазине продукт, который во все времена был под жестким контролем качества, и получивший смертельное отравление – это факт, который обрушивает легитимность государства.
Уйдя от обязанности быть контролером, государство быстро сняло с себя и функции удостоверять качество исполнения важных социальных ролей. Это создало неопределенность во всех сферах общественной жизни, и она будет чувствоваться еще долго. Например, стали открыто продаваться дипломы о высшем образовании – на переходах в московском метро стала обычной фигура молодого человека с плакатиком «Дипломы», нередко по соседству маячил и милиционер. Вагоны метро каждое утро оклеиваются множеством объявлений: «помощь в прохождении техосмотра», «помощь в получении водительского удостоверения», «больничный лист», «медицинская книжка», «справка о регистрации». На всех них есть контактные телефоны, никаких трудностей отыскать продавцов всех этих услуг не было и нет.
Один этот бизнес разрушает всю систему социальных статусов чиновников, удостоверяющих квалификацию людей или какое-то их состояние. В свою очередь, власть теряет инструменты, с помощью которых оно получало знание об обществе. Каков сегодня качественный состав инженерного корпуса России? Какая часть тех, кого государство считает дипломированными специалистами, купили свои дипломы? Это не могло не сказаться и на квалификации самих чиновников. В середине 90-х годов приходилось иметь дело с чиновниками министерств, рассуждения которых вызывали сомнения: а учился ли где-нибудь этот господин?

Однако, самый тяжелый удар наносили решения по тотальной ликвидации какой-то большой функции, которая издавна считается обязательной для государства и не может исполняться никаким другим общественным институтом. Для примера приведем функцию стандартизации.
Введение стандартов на производство однородных изделий таким образом, чтобы они были одинаковы по размерам и качествам и могли быть взаимозаменяемы, было нововведением, означавшим возникновение цивилизации. Стандартизация скачкообразно увеличила производительность труда и качество изделий. В Древнем Египте были введены стандартные размеры кирпича, специальные чиновники контролировали их соблюдение. В Древнем Риме в строительстве применялись не только стандартные кирпичи, но и трубы водопроводов были постоянных размеров. Из стандартных каменных блоков строились дороги – стандартной ширины. Ясно, что стандартизация неразрывно связана с метрологией – наукой и практикой измерений.
В Средние века в ремесленном производстве применялись единые размеры ширины ткани, число нитей в ее основе. На пороге Нового времени введение стандартов позволило производить точный винт и точные шестерни, из чего возник прецизионный станок промышленного типа. Это был, как говорят, эпохальный прыжок «из царства приблизительности в мир прецизионности» – Научная революция переросла в Промышленную.
Для хозяйства было важно, чтобы единство мер и стандартов было распространено как можно шире, за племенные, региональные и национальные границы. Это единство расширяло рынок и собирало местные культуры в цивилизацию, народы в нацию, княжества и королевства в национальное государство или империю. Для государства владеть мерой значило обладать большой силой. В Древней Руси, пока не сложилось централизованного государства, объединяющим авторитетом обладала церковь, и надзор за мерами и весами был возложен на духовенство [78] . Прототипы современных стандартов появились во времена Петра I.
Во второй половине XIX века стандартизация стала обязательной службой на промышленных предприятиях почти всего мира. Само отличие фабрики от мануфактуры заключалось прежде всего в стандартизации и единообразии производимых на каждом участке изделий, что и позволило применить в производстве разделение труда. Достижения стандартизации, сделанные в одной стране, быстро перенимались в промышленности других стран (так, в 1869 г. в Германии были разработаны и изданы стандарты профилей железного проката, в 1891 г. в Англии – стандарты резьбы и т. д.). Начали появляться международные стандарты. После I Мировой войны, которая показала необходимость стандартизации для массового производства оружия и боеприпасов, в промышленно развитых странах возникли национальные организации по стандартизации.
В России было учреждено Депо образцовых мер и весов, в 1893 г. преобразованное в Главную палату мер и весов. Директором его был Д.И. Менделеев. Однако создать единую государственную систему метрологии и стандартизации в царской России не удалось, применялись три системы мер: старая русская, британская (дюймовая) и метрическая. Введение единой метрической системы мер началось сразу после установления Советской власти. В первую очередь упорядочивались системы мер и стандартов. Это решение было одним из важнейших для хозяйства декретов Советской власти. Шаг был настолько назревшим, что вся Главная палата мер и весов во главе с директором с первых же дней стала активно сотрудничать с Советской властью и готовить реформу. История этой реформы – одна из интереснейших глав в истории становления российского «общества знания» XX века. Это был настоящий подвиг и ученых, и советского аппарата, и огромного числа пропагандистов. Даже во время Гражданской войны для отливки метрических гирь был выделен драгоценный чугун, и торговцы в короткие сроки были снабжены этими гирями. Первая глава в книге о ГОЭЛРО, которую написал Скворцов-Степанов, была посвящена объяснению смысла и значения реформы мер и весов, а предисловие к книге написал Ленин.
В России сложилось крупное сообщество специалистов по метрологии, и без их подвижнического труда в 20-е годы не могла бы быть проведена форсированная индустриализация 30-х годов. В 1924 г. при ВСНХ было организовано Бюро промышленной стандартизации (с 1925 г. Комитет по стандартизации), при котором работало 120 рабочих комиссий, готовящих промышленных стандарты. К 1928 г. было утверждено свыше 300 общесоюзных стандартов, получивших силу государственного закона [79] . К 1932 г. Комитет утвердил 4114 общесоюзных стандартов. С 1940 г. общесоюзные стандарты стали называться государственными и обозначаться индексом ГОСТ. За годы войны было утверждено более двух тысяч новых стандартов.
В СССР сложилась мощная, эффективная и всеобъемлющая служба стандартизации и метрологии, которая обеспечила очень высокую степень единообразия и точности производства изделий на всех предприятиях по всей территории страны. Уже этим вся промышленность была связана в одно большое предприятие с высокой степенью разделения труда и взаимозаменяемости деталей. Это, в частности, позволило создать особый советский тип ВПК – детали, производимые в гражданском машиностроении, могли непосредственно использоваться при сборке самолетов и танков. С другой стороны, Госстандарт, непрерывно изучая множество параметров практически всей производимой в стране продукции, обеспечивал государственную власть ценнейшей достоверной информацией.
Во Всесоюзном НИИ по нормализации в машиностроении при Госстандарте велась разработка научно-теоретических основ стандартизации и нормализации. Создание тысяч межотраслевых нормалей заложило основы для быстрого прогресса в технологии машиностроения. Вся эта отлаженная за полвека система стандартизации была необходимым условием для рывка в высокотехнологичных отраслях – авиакосмической, судостроении, атомном машиностроении.
Этот процесс был сорван в 1991 г. Но затем были сделаны шаги, которых даже в 1992–1993 гг. никто не мог ожидать. Интересы «дикого капитализма» заставили ликвидировать важный институт индустриальной цивилизации – Госстандарт. Его выстраивали у нас весь XX век – и вот, Правительство России начало демонтаж всей этой системы. Устранили, стали «приватизировать» – вместе с техническим надзором. Решение об отмене в России государственной стандартизации было принято без всякого диалога с инженерным и научным сообществом, почти тайно. В конце 90-х годов, когда об этом стали говорить, мало кто верил, что это всерьез.
Казалось очевидным, что создание сложных технических устройств (например, самолета) без стандартов, как универсального языка общения между тысячами специалистов, невозможно. Стандартизация – важная специальная отрасль техники, свод незыблемых технологических правил, без которых современное производство просто не может существовать. Каждый стандарт типа ГОСТа – огромный труд коллектива квалифицированных специалистов и инженеров многих предприятий. А таких ГОСТов в советской системе тысячи. Как могла подняться рука на то, чтобы разрушить национальное достояние такого масштаба? Зачем? Кто приказал?
Тем не менее, с 1 июля 2003 г. вступил в силу Федеральный закон «О техническом регулировании», согласно которому, начиная с 2010 г., ГОСТы перестают быть… обязательными для исполнения. Госстандарт ликвидирован с массовым сокращением сотрудников. Учреждено Российское агентство по техническому регулированию и метрологии, несравненно более слабое по своим возможностям. Кроме того, закон отменил всю систему отраслевых стандартов (ОСТов). Система государственных стандартов заменяется Техническими регламентами (ТР). Они разрабатываются фирмами для каждого вида продукции и утверждаются Государственной думой. Из тысяч необходимых регламентов в 2006 г. был разработан только один – по автомобильной промышленности. В других отраслях дело пока не пошло.
В Отчете Правительства перед Госдумой за 2009 г. сказано: «Серьезнейшие проблемы в системе госконтроля и надзора. Проверяли-проверяли, бумажки писали. Кучу бумаг написали, вроде, все правильно, все хорошо, а трагедии произошли… Зачастую придираются по мелочам и на «пустом месте», а реальных проблем никто не видит».
Странно слышать в отчете такие признания: «реальных проблем никто не видит» именно в Правительстве, так надо сказать о причинах такой аномалии. В действительности в «куче бумаг», написанных в недрах Правительства, почти все было написано неправильно и все нехорошо ! Начиная с ликвидации государственных норм и стандартов (см. Акт об аварии на Саяно-Шушенской ГЭС [182]). Но все это было написано согласно доктрине реформы и одобрялось Правительством.
Далее в Отчете Правительства сказано: «Сейчас мы… отменяем нормативные акты, содержащие избыточные и нелогичные ограничения. В строительстве будут упрощены требования к градостроительной документации, ликвидирована монополия госструктур на проведение экспертизы проектов».
И это – после наглядного урока катастроф и аварий! И эта установка Правительства на свертывание государственного контроля и надзора носит тотальный характер. Далее читаем Отчет: «Разного рода санитарные справочки. Это подчас приобретает характер издевательства – на килограмм произведенного мяса крестьянам приходится собирать в несколько раз больше килограммов всяких бумаг».
Какие гиперболы! А ведь килограмм мяса от забитой на подворье коровы с ящуром обойдется дороже, чем тонна «всяких бумаг». В 90-е годы в результате реформ и деградации госконтроля Россия оказалась перед новой для нее проблемы – фальсификации продуктов питания. Масштабы ее, судя по сводкам МВД, были огромны. Фальсифицированную водку потребляли миллионы людей – из них ежегодно около 30 тысяч (а в 1994 г. 55,5 тыс. человек) кончали смертельным исходом.
Ликвидация контроля привела к архаизации системы производства и распределения продуктов питания. Если производство мяса за годы реформы в 90-е годы упало в целом в два раза, то переработка скота на мясокомбинатах – в четыре раза. Скот забивали на подворьях, и мясо продавали на дорогах и в подворотнях. Вот выдержка из «Государственного доклада о состоянии здоровья населения Российской Федерации в 1992 году»: «Настораживает расширение ареала синантропного трихинеллеза и увеличивающееся число заражающихся… Заболеваемость трихинеллезом, имеющая вспышечный характер, регистрировалась в 40 административных территориях Российской Федерации. Все вспышки трихинеллеза возникли в результате бесконтрольной торговли свининой подворного убоя без проведения санитарно-ветеринарной экспертизы… Прогноз по заболеваемости населения гельминтозами неблагоприятный. Развитие и интенсификация индивидуальных хозяйств (частное свиноводство, выращивание овощей, зелени, ягодных культур с использованием необезвреженных нечистот для удобрения) приводит к загрязнению почвы, овощей, ягод, инвазии мяса и мясопродуктов» [183].

Такое развитие событий удалось приостановить – и вот, новые планы по отмене «разного рода санитарных справочек».
В целом, при ослаблении функции контроля из системы знания власти выпал один из важных блоков, совершенно необходимый для восстановления и модернизации хозяйства России. За него отвечало государство, и его отказ от выполнения этой важной функции остается необъяснимым шагом, понять который совершенно необходимо при анализе порожденных им угроз.
Каковы же стратегические намерения Правительства? Это станет яснее из практических политических шагов после президентских выборов 2012 года. А до этого декларируется курс на дальнейший уход государства от функции регулирования и контроля.
Лейтмотивом Доклада «Стратегия 2020» звучит иллюзия, будто сложные проблемы можно разрешить просто разгосударствлением, всемерным ослаблением контроля и тем более применяемых санкций. Эта главная мысль выражена так:
– « Соответствующий принципиальный выбор руководством России уже сделан: политика разгосударствления должна стать одним из значимых компонентов обновленной « Стратегии 2020 ». Об этом свидетельствует намеченная программа приватизации на 2011–2015 гг., другие стратегические решения в отношении государственного сектора ».
Второй раздел Доклада ( Стратегия 2 ) называется « Дебюрократизация ». Смысл этого слова-амебы раскрывается так:
– « Главная идея данной стратегии состоит в минимизации государственного регуляторного вмешательства в экономику. Государство должно сосредоточиться на создании условий наибольшего благоприятствования для развития предпринимательства и гражданской инициативы… Стратегия основывается на « презумпции добросовестности »: развитие бизнеса и создание условий для добросовестных предпринимателей важнее возможных рисков, связанных с недобросовестным поведением.
Стратегия предполагает переход от преимущественно государственного к преимущественно частному инфорсменту законодательства. В среднесрочной перспективе акцент на гражданские взаимоотношения вместо административных повысит ответственность граждан и бизнеса за собственное поведение, снизит патерналистские ожидания в обществе… Существенным риском стратегии является возможность ухода от ответственности недобросовестных участников рынка. Однако, скорее всего, рост числа нарушений интересов контрагентов, причинения вреда будет носить временный характер » [180].
Итак, все стратегия развития России, только-только начавшей залечивать раны «лихих 90-х», будет состоять из минимизации государственного регулирования и основана на презумпции добросовестности бизнеса. Глазам не веришь, читая это.
В разных формах напоминается, как припев: «Необходимо резкое сокращение функций госорганов по контролю бизнеса». И это – после опыта 90-х годов, после урока Саяно-Шушенской ГЭС, которую бизнес взорвал, как только были сокращены «функции гостехнадзора по контролю бизнеса»!
Авторы Доклада требуют изменить даже Уголовный кодекс и исключить из хозяйственного права само понятие организованной преступности:
– « Действующий Уголовный кодекс; фактически отражающий еще « советские » подходы к свободной экономической деятельности, обладает системными недостатками… Необходимо пересмотреть подходы к использованию понятия « организованная преступная группа » применительно к экономическим преступлениям ».
И это – именно стратегическая линия! Целеполагание этих лоббистских экспертных структур – превращение теневой и криминализованной экономики в экономику криминальную. Это – реальная и чрезвычайная угроза России.
Сегодня правительству России надо было бы принять болезненное решение – явно признать доктрину реформы 90-х годов ошибочной, закрыть эту страницу истории и начать создание принципиально иной философской и научной базы для выработки экономической политики на среднесрочный и долгосрочный период. Косметический ремонт доктрины и недомолвки были и прежде неадекватны состоянию России, а нынешнее обострение кризисы сделало их неприемлемыми.

Продолжение следует.

0

16

Глава 14 СНИЖЕНИЕ КАЧЕСТВА УПРАВЛЕНИЯ

Страна – как самолет, а власть и управление – его экипаж. От его квалификации, здоровья и совести зависит жизнь страны.
Что входит в квалификацию политика и управленца? Знания и умения. Можно составить карту знаний и умений, которые требуются для принятия и реализации тех решений, что лягут на плечи государственного деятеля конкретного ранга – хоть президента, хоть могильщика. Конечно, важен еще и талант, он придает блеск решениям и делам, но основные провалы и бедствия происходят по причинам примитивного незнания и неумения.
Подробного анализа структуры необходимых знаний и умений мы здесь давать не будем, ответим лишь особые провалы. Как ни странно, нас в школе и вузе не учили такому структурному анализу, и наше невежество в этом деле нам дорого обходится. Опять же, тяжелейшие ошибки наши деятели совершают не потому, что получили не пятерку, а четверку, скажем по предмету методология целеполагания, а потому, что вообще не слышали о такой своей служебной функции и наличии такой дисциплины – это незнание порождает и неумение. А еще чаще, что-то слышали, но обрывочно, и пропустили несколько главных разделов – и не знают о них ничего. Иными словами, главные ошибки происходят не от недостатка знания по конкретному вопросу, а от полного незнания о существовании самого этого вопроса. Причина главных ошибок – структурные провалы в системе знания.
Можно уточнить, что следующий уровень почти столь же важных ошибок предопределяется незнанием (а вследствие этого и неумением) основ функционального анализа. Например, почти все политики знают, что существует наука – штука такая большая и сложная, что для нее даже существует министерство, а иногда даже говорят «научная политика». Но зачем эта самая наука нужна, каковы ее функции – об этом мало кто из политиков задумывается. А если задумается, да еще начнет говорить, то наговорит такой чудовищной чепухи, то лучше бы сразу купить ему виллу на Мальдивах и билет в один конец. Иногда даже кажется, что великую советскую науку погубили без всякого злого умысла. Просто следовали своим представлениям об этой штуке.
В общем, судя по опыту двадцати лет, уровень знаний наших политиков я бы оценил как неудовлетворительный. А главное, никто им не может предложить курс ликбеза. Очень многих важных вещей не знают и даже не слыхали. Иной раз подумаешь, а не инопланетяне ли это?
Другая принципиальная линия в их квалификации – это пропасть между знанием и совестью. Ведь политик, который пользуется только интеллектом (интеллектуал), то это, с точки зрения его служебного соответствия, инвалид. Причем негодный к службе. Для службы ему необходим не интеллект, а разум, то есть, взаимодействие ума (интеллекта) с совестью (нравственными ценностями). Об этом им, похоже, тоже в школе не говорили. Вообще, это в нашей «элите» вещь малоизвестная.
Помнится, журналист-международник А. Бовин, бывший помощником Генерального секретаря ЦК КПСС, в книге-манифесте «Иного не дано» (1988) высказал, как комплимент перестройке, распространенную в то время мысль: «Бесспорны некоторые методологические характеристики нового политического мышления, которые с очевидностью выявляют его тождественность с научным мышлением».
Но для мышления государственного деятеля « тождественность с научным мышлением» звучит как страшное обвинение. Научное мышление автономно по отношению к этическим ценностям, оно ищет истину, ответ на вопрос «что есть в действительности?», и не способно ответить на вопрос «как должно быть?». Напротив, мышление политика должно быть неразрывно связано с проблемой выбора между добром и злом. Он, в отличие от ученого-естественника, исходит из знания о человеке и чисто человеческих проблемах. Это такой объект, к которому нельзя подходить, отбросив этические ценности.
Однако этический нигилизм, презрение к ограничениям, «записанным» на языке нравственных ценностей, был сознательной установкой реформаторов. Это принципиальный дефект той когнитивной структуры, на основе которой разрабатывалась доктрина реформ. Много слез нашему населению это стоило.
Н.П. Шмелев писал: «Мы обязаны внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, – безнравственно и, наоборот, что эффективно – то нравственно».
Тут ни совести, ни знания. Ибо мечтали устроить в России капитализм, а его основоположники, философы либерализма, предупреждали: «совесть – выше выгоды!». Или то, что безнравственно – неэффективно. Потому-то они и смогли довольно быстро усмирить «дикий капитализм» (хотя много там отморозков, и в их нравственности не все нам по душе). Но у нас-то власть, следуя подобным декларациям Шмелева, устроила криминальный порядок, который вообще ушел вбок и от капитализма, и от всякого строя. Как назвать общественную формацию, в которой дискотеки горят, как «Хромая лошадь»?
Но не будем удаляться от темы, которую, конечно, сможем осветить очень кратко. Каждый сможет сам многое добавить из своего опыта.
В общем, будем считать, что за годы реформы всем стало ясно, что рынок и его экономическая свобода не может заменить организующую роль государства. Более того, без государственного воздействия рынок становится саморазрушающейся системой, да еще тащит с собой в преисподнюю мирное население. Этот вывод теоретически был сделан давно, не раз подтвержден на практике, в том числе в форме драматических хозяйственных катастроф, и пора нашим политикам его наконец принять, а многим зарубить и на носу. Так что надо чиновникам осваивать минимум знаний и умений, чтобы действовать в рыночной экономике, не позволяя ее переползать в те сферы общества, куда не следует.

На нашу беду и во многом по нашей вине за 90-е годы в России произошло изменение принципиальных установок государства в сфере хозяйства и падение качества государственного управления. Власть не только перестала видеть многие угрозы для хозяйства России или неспособна им противостоять, но и сама нередко становится источником важных угроз.
Это тем более важно, что государственная власть и госаппарат остаются, после кризиса 90-х годов, практически единственной организованной и организующей силой общенационального масштаба – если не считать организованной преступности. Они, сплетясь как пара змей, обнявшись крепче двух друзей, орудуют на российской земле. Надо их разделить.
Важной частью программы демонтажа советского строя был подрыв авторитета государства, а шире – управления. Под огнем оказались буквально все элементы государства – от армии и органов хозяйственного управления до школы и детских садов.
Эта программа так сбила с толку людей, что они перестали трезво рассуждать. Государственные институты, обеспечивающие жизнь страны, имеют сложную структуру и выполняют сложную систему функций. Одни из этих функций очевидны, другие еле видны, а чтобы понять третьи, надо пошевелить мозгами. Люди как будто вдруг утратили способность мысленно увидеть структуру государства и те функции, которые призваны выполнять разные его элементы.
Видные деятели перестройки открыто выступали как враги своего государства. Писатель А. Адамович (депутат Верховного Совета СССР!) в марте 1989 г. даже воззвал к иностранным ученым, прося у них помощи против советского государства. Он так описал его отношения с обществом: «Одни ведомства ведут химическую войну против собственного народа и природы. Другие – с помощью мощной мелиоративной техники, третьи – почти уже атомную (Чернобыль)… Вот почему и ученые наши, которые не продали душу ведомствам, и «зеленые» наши так рассчитывают опереться на вас, мировую науку, в борьбе с ведомственным Левиафаном» [184, с. 225].
Чуть ли не атомную бомбу клянчил, бросить на «империю зла». Что-то вроде этого бросили. А интеллигенция с наивной безответственностью одобряла разрушение министерств и ведомств – сложных структур государства, которые ничем не заменялись, а просто вдруг переставали выполнять свои функции. Так, каждый отраслевой НИИ каждого министерства «сопровождал» какую-то подсистему огромной техносферы страны. В этом НИИ работали люди, досконально знавшие эту подсистему, участвовавшие в ее разработке и создании, выезжавшие на все аварии и отказы. Ликвидация этих НИИ и сложившихся в них экспертных сообществ была уничтожением колоссального национального богатства. Эта утрата до сих пор не может быть восполнена в нынешней экономической системе. Попробуйте вырастить тысяч сто докторов наук во всех специальностях, которые лет по тридцать строили и сопровождали свои любимые системы!
Никаких разумных оправданий такому погрому не было. Спрашивать было бесполезно, ответы заменялись идеологическими сентенциями.
Вот рассуждение М.С. Горбачева – президента державы – о государстве, которому он поклялся служить во благо: «Отличительной особенностью советской тоталитарной системы было то, что в СССР фактически была полностью ликвидирована частная собственность. Тем самым человек был поставлен в полную материальную зависимость от государства, которое превратилось в монопольного экономического монстра» [37, с. 187–188].
Что за бессмыслица! Почему государство, обладая собственностью, становится «монстром»? А почему не монстр частная корпорация «Дженерал электрик», собственность которой побольше, чем у многих государств? И почему человек «поставлен в полную материальную зависимость от государства»? В чем это выражается? Чем в этом смысле государственное предприятие хуже частного? Для работников оно как раз намного лучше, это подтверждается и логикой, и практикой. На Западе при попытке приватизации государственных предприятий сразу начинает бастовать весь персонал, на демонстрации бегут помогать колонны смежников – это азбучная истина.
Нагнетая ненависть к государству, Горбачев вытаскивает троцкистский тезис об «отчуждении» работника от собственности: «Массы народа, отчужденные от собственности, от власти, от самодеятельности и творчества, превращались в пассивных исполнителей приказов сверху… Все определялось сверху, а человеку отводилась роль пассивного винтика в этой страшной машине» [37, с. 188].
Это – бредовая схоластика, заменяющая аргументы потоком слов. Почему люди, имея надежное рабочее место на предприятии, становились вследствие этого «отчужденными от самодеятельности и творчества»? И как может жить человек в цивилизованном обществе без «приказов сверху»? Ведь они – необходимый инструмент координации и согласования наших усилий и условий нашей жизни. Почему, если ты следуешь им и подчиняешься, то становишься «винтиком в этой страшной машине»? Просто язык у этого человека работает быстрее головы. Как будто нечего было сказать посерьезнее о недостатках СССР.
Господи, какие клоуны нас разгромили! Вот когда стоит сказать: «Учиться, учиться и учиться!»
Признаком и в то же время фактором регресса в мышлении было ухудшение языка. Политики и чиновники во время реформы избегали использовать слова, смысл которых устоялся в общественном сознании. Их речь в 90-е годы была такой невнятной и бессвязной, словно эти люди или стремились речью замаскировать свои истинные мысли, или у них по каким-то причинам была утрачена способность вырабатывать связные мысли.
Вспомним приватизацию. При разумном взгляде она – лишь малая часть в процессе изменения отношений собственности, лишь наделение некоего лица частной собственностью (скажем, на предприятие). Но откуда взялось это предприятие? Ведь не из кармана Чубайса. Оно было собственностью народа (нации), а государство было лишь управляющим. Значит, прежде чем государство могло этот завод кому-то отдать, надо было сначала осуществить его денационализацию. То есть, оформить передачу завода от хозяина посреднику в сделке, маклеру (маклером был Комитет по госсобственности).
Это, как известно – главный и самый трудный этап всего процесса, ибо он означает изъятие собственности у ее владельца. Тут начинается торг, определяется компенсация и формы выплаты. При этом изъятие собственности вовсе не сводится к экономическим отношениям (также, как грабеж в переулке не означает для жертвы просто утраты его старого пальто). Однако и в законах о приватизации, и в прессе проблема изъятия собственности замалчивалась абсолютно. Слово « денационализация » не встречается ни разу, оно было заменено специально придуманным словом « разгосударствление ».
Одним этим было блокировано освоение и госаппаратом, и обществом, большого мирового массива знания по проблеме приватизации. Ложное понятие искажает представление о реальности. Результат: частная собственность на промышленные предприятия не обрела легитимности, она воспринята населением как грабительская акция. Это нанесло и наносит колоссальный ущерб экономике (в частности, побуждает новых собственников продавать основные фонды, часто за бесценок, и любыми способами переводить выручку за рубеж).
Нобелевский лауреат Дж. Стиглиц говорит о программе приватизации самых рентабельных предприятий через залоговые аукционы: «Частные банки оказались собственниками этих предприятии путем операции, которая может рассматриваться как фиктивная продажа (хотя правительство осуществляло ее в замаскированном виде «аукционов»); в итоге несколько олигархов мгновенно стали миллиардерами. Эта приватизация была политически незаконной. И тот факт, что они не имели законных прав собственности, заставлял олигархов еще более поспешно выводить свои фонды за пределы страны, чтобы успеть до того, как придет к власти новое правительство, которое может попытаться оспорить приватизацию или подорвать их позиции» [160, с. 194].
А какие отношения возникли после этого между государством и населением? Во-первых, определим значение приватизации в ходе событий последних 20 лет. За отправную точку можно взять большое Всероссийское исследование (май 2006 г.) [185]. Методом был опрос выборки 2800 человек из более чем пятидесяти населенных пунктов городского и сельского типа в основных зонах страны, вместе с опросом 700 компетентных экспертов. Во Введении отчета об этом исследовании так определяется значение приватизации как социального факта:
«Самым существенным моментом в экономических, а стало быть, и в социальных, преобразованиях в России в последние пятнадцать лет явилось кардинальное изменение роли частной собственности вжизнедеятельности российского социума. Именно ее утверждение в качестве базовой формы собственности означало переход от одной общественно-экономической формации (так называемый «развитый социализм») к другой (олигархический капитализм)… Очевидно, что главным инструментом [реформаторов] и в 1990-е годы, и в настоящее время является приватизация. Именно на ее основе была осуществлена небольшой группой номенклатурных чиновников экспроприация собственности государства и денежных средств населения» [185].
Теперь, оценки населения. В обзоре результатов общероссийского исследования «Новая Россия: десять лет реформ» [186], говорится: «Проведение ваучерной приватизации в 1992–1993 гг.» положительным событием назвали 6,8 % опрошенных, а отрицательным 84,6 %». Таким образом, в 2002 году общественная оценка приватизации была однозначно негативной.
А вот весьма жесткий общий вывод из исследования 2005 года:
«Приведенные данные фиксируют очень важное обстоятельство – ни перестройка сама по себе, ни последовавшие за ней либеральные реформы, ни социальные трансформации сегодняшнего дня не смогли создать в России той общественной « среды обитания » , которая устроила хотя бы относительное большинство населения » [187].

Уже в 1994 г., еще в ходе приватизации, наблюдалось важное явление – непримиримое неприятие приватизации сочеталось с молчанием населения. Многие тогда замечали, что это молчание – признак гораздо более глубокого отрицания, чем протесты, митинги и демонстрации. Это был признак социальной ненависти, разрыв коммуникаций – как молчание индейцев во время геноцида.
Видный социолог Н.Ф. Наумова писала, что «российское кризисное сознание формируется как система защиты (самозащиты) большинства от враждебности и равнодушия властвующей элиты кризисного общества». На это важное наблюдение В.П. Горяйнов заметил: «Сказанное как нельзя точно подходит к большинству населения России. Например, нами по состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» [188].
Здесь произнесено символическое определение: грабительская приватизация. Она не просто обездолила, она унизила и оскорбила трудящихся. Это важный элемент в интерпретации данных опросов. Запомним его.
В исследовании 1996 года сделан такой вывод: «Абсолютное большинство россиян (92 % опрошенных) убеждено, что «современное российское общество устроено так, что простые люди не получают справедливой доли общенародного богатства». Эта несправедливость связывается в массовом сознании с итогами приватизации, которые, по мнению 3/4 опрошенных, являются ничем иным как «грабежом трудового народа» (15 % не согласны с такой оценкой, остальные затруднились с ответом)» [189].
Политики не имеют права не учитывать такую позицию трудящегося населения страны, как бы они ее не оценивали: 75 % населения воспринимают приватизацию как грабеж. Эта травма была так глубока, что произошел раскол общества по ценностным основаниям.
Некоторые политики указывают на то, что «сейчас идею национализации крупных предприятий и сельскохозяйственных земель полностью одобрили более 40 % опрошенных», значит, половина примирилась с приватизацией. Это ошибочное суждение. Очень часто ограбленный не желает забирать обратно свое отнятое у него добро – по разным причинам! Оно может быть испорчено, окровавлено, он не желает таким образом принижать мерзость грабежа. Но это решение никак не отменяет зла и не искупает вины грабителя. Неужели это не понятно нашим правителям?
Одно из двух: или власть должна прямо заявить, что не верит десятку больших исследований социологов (в том числе международных) и что на самом деле народ одобряет приватизацию; или должна так же прямо заявить, что приватизация была грабительской антинародной акцией, откреститься от Ельцина и Чубайса – в оценке приватизации стать на сторону населения. А потом уж можно обсуждать, как разумнее поступить при сложившейся ситуации – давно есть альтернативные проекты, и общий компромисс вполне возможен. Но невозможно сидеть на двух стульях так долго, легитимность власти уже слишком низко упала.
Можно говорить об утрате управленческими структурами « системной памяти », необходимой для выработки хороших решений. Отключение «блока рефлексии» в сознании работников управления в начале 90-х годов было массовым и поразительным по своей моментальности – как будто кто-то сверху щелкнул каким-то выключателем.
Вот, в 2002 году в России собрали 86 млн. т зерна. Высшие должностные лица заявили, что в России достигнут рекордный урожай (говорилось даже, что «удалось добиться таких результатов, которых не было в советское время »). При этом реальные данные Росстата о производстве зерна публикуются регулярно и общедоступны. Сбор зерна на территории нынешней России в годы высоких урожаев таков:
...

1970 – 107 млн. т; 1978 – 127,4;
1973 – 121,5; 1990 – 116,7;
1976 – 119; 1992 – 107 млн. т

Мы видим, что за 24 года до «рекорда» было собрано зерна в полтора раза больше, чем в «рекордный» 2002 год. Более того, урожай 1992 года, то есть уже во время реформы, был больше «рекорда» почти на треть. Урожай менее 100 млн. т в последние 20 лет РСФСР вообще был редкостью. За пятилетку 1986–1990 гг. зерна собирали 104,3 млн. т в год в среднем .
Чиновники и эксперты-экономисты, конечно же, не хотели специально ввести общество в заблуждение. Они были неспособны «взглянуть назад», мыслить во временном контексте, «видеть» даже короткие временные ряды. И это свойственно нынешней власти в целом. Поврежден важный механизм рационального мышления, совершенно необходимый в экономике. Результатом стали деградация «знания власти» и регресс в качестве решений.
Мы переживаем кризис всей системы средств познания, объяснения и доказательства, которые применяются при выработке хозяйственных решений. Масштабы деформации таковы, что на деле надо констатировать распад сообщества управленцев. Разумеется, работники управления – умные и образованные люди, они часто произносят разумные речи, но эти «атомы разума» не соединяются в систему, что и говорит о распаде сообщества.
Очень часто правящая верхушка сама начинает верить успокоительным мифам, и это – большая угроза для любого государства. Регресс в мышлении власти выражается в утрате того критического скептицизма, без которого многие утверждения воспринимаются как безответственные. Это стало общим явлением. Разрыв между реальностью и «знанием власти», то есть ее представлением о реальности, огромен. Поясним на нескольких примерах.
Вплоть до конца 2008 г. (когда «Америка нас заразила кризисом»), высшие должностные лица говорили о быстром развитии российской экономики в последние годы. Из чего же это видно, как вяжутся эти слова с реальностью? Какие великие «стройки капитализма» завершили за эти годы? Если взять реальную экономику, то она в 2000–2008 гг. росла медленнее, чем в 1985–1989 годы – а ведь тогда нас уговорили сломать нашу экономическую систему из-за «низкого темпа роста».
В 2000–2008 годы Россия получила подарок судьбы – нефтедоллары. Но где же восстановительная программа? Нет ее, а ведь разрушения в экономике за 90-е годы больше, чем от Второй мировой войны. Эти разрушения явно не собираются ликвидировать. Деньги идут на ледяные дворцы в Сочи и трубу для катания на горных лыжах летом под Москвой, а в Архангельске теплосети уже не поддаются ремонту.
Говорят о ВВП (хотя и он никак не «удваивается»), но это показатель не развития экономики, а движения денег. Надо смотреть на натурные показатели. Посевные площади сократились на 43 млн. га, а поголовье крупного рогатого скота – в три раза.
У нас его теперь намного меньше, чем в 1916 г.! Замечательно, что в России был предпринят приоритетный национальный проект в животноводстве, но сравнима ли эта капля с масштабами провала 90-х годов? А сколько у нас тракторов осталось? А торговый флот, который сократился в 4 раза? А как стареет оборудование промышленности? А кто будет работать на заводах, когда умрут пенсионеры? В ПТУ теперь учатся на официантов.
Вот утверждение В.В. Путина в апреле 2009 г., которое удивило своим оптимизмом: «Последние годы, благодаря инвестициям и внедрению инноваций, возможности реального сектора страны самым серьезным образом выросли. Наша задача – сохранить и развить накопленный промышленный и технологический потенциал».
Какие инвестиции и инновации! Инвестиции после 2000 года шли в основном в торговлю и добычу нефти и газа, а не в «реальный сектор страны». Вот данные для типичного 2006 года, доли инвестиций по секторам хозяйства:
Добыча топливно-энергетических полезных ископаемых – 13,3 %; операции с недвижимым имуществом, аренда и предоставление услуг – 17 %; производство машин и оборудования – 1 %.
Да и размеры инвестиций были очень и очень скромными, это видно из рис. 1 (графики на этом и остальных рисунках построены по данным официальной статистики, опубликованным ЦСУ, а затем Госстатом СССР, РСФСР и РФ; в графиках встречаются пробелы, но динамика изменений видна хорошо). Этих инвестиций не хватало даже для скудного содержания «накопленного промышленного и технологического потенциала» – этот потенциал продолжал деградировать.
Какой может быть «рост возможностей реального сектора», если на душу населения в России остается для собственного потребления 0,7–0,9 т нефти на душу населения – меньше трети того, что мы имели до реформы? Россия – энергетическая держава! Но это и есть эвфемизм, а реально эти слова означают «сырьевой придаток». Ведь нефть и газ не производятся, а извлекаются из кладовых России. Их «тащат из семьи».
В сентябре 2005 года В.В. Путин сказал: «Проводимый курс обеспечил макроэкономическую стабильность». Это утверждение повторялось буквально до того дня (в октябре 2008 г.), когда обрушились цены на нефть и российская биржа. Очевидно, что проводимый курс не обеспечил макроэкономическую стабильность, о чем и писали многие российские специалисты и указывали на опасный рост необеспеченных кредитов. Этих предупреждений не отрицали, их просто «не замечали».

Рис. 1. Индекс капиталовложений в основные фонды в России, 1990 = 100
Если посмотреть статистику, то видно, что не «Америка заразила нас кризисом», а сама Российская Федерация лезла в эту ловушку с 2000 года. Именно тогда начался безудержный рост потребительских кредитов. Примечательно, что динамика этого роста ничуть не была поколеблена кризисом, который, как говорилось, поставил банковскую систему на грань катастрофы. Мы видим, что и деньги у банков были, и кредиты они давали в растущих размерах (рис. 2). В Послании 2004 г. В.В. Путин сказал: «Одной из самых актуальных задач считаю обеспечение граждан доступным жильем». Соответственно этому раздували пузырь ипотечных кредитов и цены на жилье, в чем далеко обогнали Западную Европу.

Рис. 2. Кредиты физическим лицам в России, млрд. руб.
Но главное, тезис неверно передает суть реальной проблемы. Сейчас для большинства населения России главной проблемой является не приобретение жилья, а его содержание (можно даже сказать, удержание ). Население с большим трудом выдерживает оплату жилищно-коммунальных услуг, но это мелочь по сравнению с деградацией основных фондов ЖКХ – зданий и инфраструктуры. Это неумолимый фактор, нужны большие ресурсы и чрезвычайные усилия для восстановления ЖКХ. Но решением власти стало переложить эти расходы на плечи населения. Под разговоры о «доступном жилье» власть сбросила с себя заботу о ЖКХ, которое за двадцать лет сама и поставила на грань краха. Вот суждение В.В. Путина (в сокращении): «Новый Жилищный кодекс возложил полную ответственность за содержание жилых домов на собственников. Однако эта нагрузка для подавляющего большинства граждан оказалась абсолютно неподъемной. Из 3 млрд. кв. метров жилищного фонда России более половины нуждается в ремонте. Сегодня объем аварийного жилья – более 11 млн. кв. метров. Вопрос, который вообще не терпит никакого отлагательства – расселение аварийного жилья. Невнимание государства к этим проблемам считаю аморальным. Правительство в 2007 году запланировало на расселение ветхого и аварийного жилья всего 1 млрд. рублей».
Президент обращается к государству с упреком в аморальности – к государству, главой которого он является. Как это понять? И почему вопрос переводится в сферу морали, если проживание людей в ветхом и аварийном жилье запрещено законом ? Государство по закону обязано расселить этих граждан, а угрызения совести – лирика.
Но главное в том, что в качестве доводов Президент приводит величины, которые несоизмеримы между собой. Из этого видно, что государство отказывается решать проблему в ее реальных измерениях. Структурируем рассуждение В.В. Путина.
– Государство обязано расселить людей из аварийных домов (забудем о ветхих ).
– Для этого требуется построить 11 млн. кв. м жилья.
– Денег, выделенных государством для этой цели на 2007 год, достаточно, чтобы построить примерно 20 тыс. кв. м.
– Это составляет 0,2 % от требуемой для расселения площади.
Вывод: если бы старение жилищного фонда с 2007 года чудесным образом прекратилось, граждане из аварийных жилищ были бы расселены, при сохранении нынешних темпов расселения, за 500 лет. Но ведь старение жилищного фонда не прекращается, а идет быстрее, чем люди переселяются в новые дома. Так зачем строить иллюзии! Надо или менять экономическую систему, или готовиться к обустройству нового быта в трущобах.
Я уж не говорю, что правительство исходит из данных о размере ветхого и аварийного фонда за 2001 г., хотя в 1999 г. темп износа жилья, оставленного без ремонта, вышел в экспоненциальный режим.
Президент констатирует, что население не может оплатить ремонт жилищного фонда («эта нагрузка для подавляющего большинства граждан оказалась абсолютно неподъемной»). Итак, официально признано, что оплата ремонта оказалась неподъемной. Не может население оплатить ремонт, хоть расстреляйте это население! Как же у Президента повернулась рука подписать закон, возлагающий на население обязанность оплатить ремонт? Интересно было бы проникнуть в ход мысли людей, стоящих у руля государства, а также всей рати советников, экспертов и пропагандистов.
Типичным дефектом управленческих решений стало игнорирование системного контекста. Готовя решение, чиновники не предвидели и не «чувствовали», как оно скажется на разных сторонах общественной жизни. Такие случаи мы видим на каждом шагу. Вот, ввели куплю-продажу земли, изъяли ее у сельскохозяйственных предприятий и раздали в виде паев работникам – в надежде, что они продадут эти участки «эффективным собственникам». Но никто не продает и не покупает, практически никто из владельцев этих паев даже не стал оформлять свои права собственности – до сих пор это сделали только 3 % владельцев. Решение наткнулось на пассивное сопротивление, которое следовало предвидеть и нейтрализовать соответствующими мерами.
По мере угасания системного мышления чиновников их решения стали порождать все более серьезные угрозы. Не чувствуя пороговых явлений и цепных процессов, чиновники своими решениями выпустили из бутылки множество «джиннов» – наркоманию, коррупцию, организованную преступность, ускоренное старение ЖКХ. Все это нелинейные процессы с сильными кооперативными эффектами. Этих «джиннов» было сравнительно легко удерживать в допороговой фазе, не давая им «размножаться». Но сдерживающие их «бутылки» слабых системных воздействий были «разбиты», и теперь не хватает сил, чтобы остановить расширенное воспроизводство этих чудовищ.
Двадцатилетний процесс ухудшения качества управленческих решений в российском государстве стал уже предметом изучения историков. В этом процессе есть исторические вехи. Когда в 1988 г. Горбачев совершил первый погром кадров (как водится, под флагом борьбы с бюрократизмом), от начальников пошли бумаги, которые вызывали шок. Невозможно было понять, что произошло, трудно было поверить своим глазам. Они сошли с ума? Они зачем-то дурят людей? На высокие посты пришли люди, не имевшие представления о системах, которыми они должны были руководить, причем люди агрессивные. С тех пор было еще несколько таких погромов – «чистка кадров».
С каждой перетряской госаппарата происходило его качественное ухудшение. Каждая перетряска использовалась сплоченной коррумпированной частью для очистки рядов от честных (и, как правило, более компетентных) работников. Бессменный советник всех правительств России ельцинского периода В.А. Воронцов пишет: «После административной реформы 2004 г. департаментов [в Правительстве] осталось 12, число сотрудников сократилось на 25 %, зарплаты повысились в несколько раз при примерно таком же снижении эффективности работы Аппарата, поскольку из-за сокращения штатов здание на Краснопресненской набережной почему-то покинули, как и при предыдущих реорганизациях, наиболее квалифицированные и опытные сотрудники» [190].
Внутри самой власти периодически происходит резкое рассогласование структур, функций и властных технологий. Само состояние целостности власти вызывает тревогу. Министр Греф мог прилюдно спорить с вице-премьером Жуковым по главным вопросам, высшие должностные лица в течение дня могут своими заявлениями то обрушить курс акций на бирже, то взвинтить его. СМИ подливают масла в огонь. У нас нет правительства, а есть независимые друг от друга министры?
Неопределенным стало разграничение функций. То и дело возникают неизвестно по какому принципу собранные «группы» с каким-то исключительным, неизвестно на чем основанным влиянием. От них исходят проекты, грозящие катастрофическими последствиями, но остаются неизвестными ни реальные авторы этих проектов, ни их цели, ни аргументы. Почему планы реорганизации ЖКХ и сферы жилищного строительства разрабатывала «группа Шувалова», планы административной реформы «группа Козака», а не правительство? Из каких соображений были сделаны выводы этих «групп», кто их обсуждал? Начинались крупные и чреватые большими рисками изменения жизни страны, а кто за них отвечает, неизвестно.
В нынешней России из мышления и языка удалось исключить саму проблему выбора. Вся политика опущена с уровня бытия до уровня быта. Дебаты идут только по поводу решений, как будто исторический выбор задан стране откуда-то сверху и обсуждению не подлежит. Мы едем неизвестно куда, но доедем быстро.
Реформа пенсионного обеспечения или ЖКХ – все это проблемы уровня исторического выбора . Все они меняют сам тип жизнеустройства народа. Они должны обсуждаться как политические проблемы. А в Госдуме постоянно слышатся призывы «уйти от политики». В дебатах Госдумы все законопроекты представлены как очевидно полезные, так что речь может идти только о «поправках». Если сделано «200 поправок», значит, Госдума поработала на славу. А на деле даже понять невозможно, о чем там спорят. Экспертам, которые в принципе отвергают предлагаемое правительством решение, вообще в Госдуме трибуны не дают.
Аномальным для государства является нынешнее отсутствие национальной программы («образа будущего») и связной идеологии. Их заменяют импровизации вроде «борьбы» с каким-то наспех слепленным образом зла, а также смесь демократических, рыночных и популистских лозунгов. И мы видим, как на глазах слабеет власть, как она «растаскивается» неизвестно кем из властной верхушки. Около власти вьется целый рой темных личностей, которые уполномочены толковать скрытый смысл дел и заявлений Кремля.
Толстосумы с поразительной наглостью требуют от власти то назначить кого-то из «своих» на высокий пост, то закрыть глаза на его преступления. Вот философские рассуждения «Новой газеты»: «Глупо отрицать, что олигархические капиталы в России выросли на общенародной собственности (была у нас когда-то такая). Наши ротшильды взяли то, что плохо лежало, а некоторые и вовсе залезли в карман государству. Но давайте зададимся вопросом: так ли уж это несправедливо? И вообще уместно ли в данной ситуации ставить вопрос о справедливости?.. Судить об олигархах с точки зрения морали – все равно что ругать львов за то, что они поедают антилоп… Они – элита общества и потому руководствуются иными, нежели обычные люди, принципами.
Да, российские олигархи лишены нравственных предрассудков. Но только благодаря этому они и выжили в прямом смысле этого слова и выдвинулись на первые роли в жесточайшей конкурентной борьбе, на деле доказав свое право владеть лучшими кусками российской экономики. Нас же не удивляет, почему самый сильный и опытный лев не охотится, но тем не менее первым поедает добычу, которую ему приносят члены прайда. Таков закон природы: сильнейшему достается все. Человеческое общество по своей природе мало чем отличается от прайда. На вершине социальной пирамиды и оказываются самые оборотистые и проворные.

Олигархов обвиняют в том, что они выводят свои активы в офшорные зоны и покупают дорогую недвижимость за границей. Но положа руку на сердце ответьте: вы бы стали вкладывать миллионы долларов в нынешнюю Россию?
Президент должен определить, кто поведет экономику России вперед, сделав ставку на таких прагматиков, как Вексельберг, сумевших сколотить огромную финансово-промышленную империю, охватывающую не только отдельные города, но и целые регионы. Неужели такой организатор, как Виктор Вексельберг, не в состоянии управлять какой-нибудь из уральских или Иркутской областью, экономическое и социальное развитие которых уже сегодня во многом зависит от него? Именно сейчас, когда Владимир Путин сам назначает политический и промышленный топ-менеджмент государства, у нас появился шанс вырваться вперед за счет привлечения наиболее авторитетных и крупных предпринимателей к управлению страной» [191].
Как должны люди относиться к власти, которая не только благосклонно принимает эту расистскую галиматью, но и на практике делает именно так, как советует С. Фигнер!
Вот – едва ли не главный вопрос национальной повестки дня России. Состояние системы власти и управления в России ныне таково, что оно будит и актуализирует латентные опасности и выводит на уровень потенциально смертельных даже те опасности, которые могли бы контролироваться с ничтожными затратами. Мы обычно сводим дело к коррупции и некомпетентности, но еще большая беда состоит в том, что власти делают ошибку за ошибкой – и никаких признаков рефлексии и «обучаемости».
Как уже говорилось, большой ущерб хозяйству наносит массовая утрата навыков структурно-функционального анализа. Общественные и государственные институты выполняют сложную систему функций. В ходе перестройки и реформы господствующее меньшинство как будто вдруг утратило способность мысленно увидеть структуру мало-мальски больших систем и те функции, которые призваны выполнять разные их элементы.
В последние два десятилетия много говорится о реформировании государственных и хозяйственных систем, но очень редко из официальных документов можно понять, как это реформирование сказывается именно на выполнении главных функций данной системы. Можно услышать, что система стала демократичнее, что в ней возникла конкурентная среда, что в ней сократилось число структурных подразделений, но составителей этих документов как будто не волнует то, ради чего и существует эта система.
И надо взглянуть в лицо страшной правде – мышление не ремонтируется само собой, как и ржавые трубы или ветхие дома. Не складывается сама собой и система специфического знания власти. Тут нужны большие коллективные усилия, политическая воля и организационная база. Пока что их нет, и это – нарастающая угроза для России.

Продолжение следует.

0

17

Глава 15 РОССИЯ: РЕФОРМА КАК РЕФОРМАЦИЯ

В России уже в течение двадцати лет делается попытка вместить ее жизнеустройство в структуры экономики и государственности западного типа («вернуть в лоно цивилизации»). В основу нового общества предлагается положить конкуренцию, а не сотрудничество – то есть, имеется в виду вовсе не «социализм с человеческим лицом», не «конвергенция» и даже не социал-демократия шведского типа, а именно «дикий капитализм» (как пишут либеральные философы, «палеолиберализм»). Меры по смягчению его дикости, предпринятые после 2000 г. с помощью нефтедолларов, свертываются вследствие нового витка кризиса с конца 2008 г.
Наша главная тема – это актуальный кризис вполне конкретного общества – Российской Федерации в конце XX и начале XXI века. Этот кризис был вызван угрозами, порожденными радикальными изменениями во всех системах жизнеустройства всех СССР («сменой общественного строя»). Поначалу состояние после 1991 года называли переходным периодом, а кризис – трансформационным. Однако надежды на быстрый переход к стабильной жизни не сбылись, и для понимания природы этого кризиса требуются основательные исследования. Важный раздел этих исследований – выявление угроз, порожденных реформой, и описание природы этих угроз. Прошло двадцать лет, накоплен огромный учебный материал, надо его освоить. Многие угрозы, посеянные во время перестройки и в начале 90-х годов, дают всходы только сейчас и ударят уже по поколениям, которые только-только входят в жизнь. Это надо предвидеть.
Сначала коротко изложим доктрину реформ 90-х годов, хотя, судя по масштабам и последствиям, ее надо называть революцией (кое-кто и называет ее «Великой антисоветской революцией»). Но официально говорят «реформа» (чтобы не злить людей), и мы не будем спорить из-за названия. Реформа так реформа.
Ее проект по глубине несравним с революцией Октября 1917 года – гораздо глубже. Советская революция ставила целью создать справедливый уклад жизни, как мечталось общинному крестьянину и брату его рабочему. Потом оказалось, что надо усложнять – иначе сожрут. Советский проект был рожден в мировоззренческом и социальном столкновении русской революции и Гражданской войны. Он был программой, продолжавшей развитие России как цивилизации. Его короткая жизнь в основном представляла собой экстремальные периоды горячих войн, а вся остальная часть – тяжелый период неравной «холодной» войны.
Соответственно структуре советского проекта складывалась противостоящая ему антисоветская программа, корнями также уходившая в период вызревания и взрыва революции – ожидать благополучной «смены общественного строя» не приходилось. Ядро современной антисоветской программы сложилось в 60-е годы в среде «шестидесятников».
Антисоветский проект «шестидесятников» не собран в каком-то одном большом труде. Его сущность изложена в огромном количестве сообщений по частным вопросам, в «молекулярном» потоке идей, символов и метафор.
В 1991 г. вышел сборник статей А. Адамовича «Мы – шестидесятники» [184]. Он содержит перечисление тех фигур, которые составляли «мозговой центр» и организационный костяк этого движения. Эти «шестидесятники руководящего звена» в Москве или Минске запросто беседовали с Андроповым или Машеровым, а в США – с Робертом Кеннеди, который якобы в ванной, под шум воды, излагает Евтушенке секреты ЦРУ. Они имели широкий доступ к информационным и административным ресурсам, занимали ключевые посты в сфере духовного воздействия на общество. Шла их подпитка и внешними средствами. Советология в США досконально изучила все уязвимые точки советской системы, слабости, предрассудки и стереотипы советского мышления. Она работала не только на ЦРУ, но и на наших «шестидесятников».
Проект «шестидесятников» уже обладал системными качествами, его развитие не прерывалось, и в конце концов он обрел материальную силу и был реализован в виде «антисоветской революции» конца XX века. Ее предварительной, «холодной» фазой была перестройка Горбачева, в ходе которой была разрушена надстройка советского жизнеустройства, после чего стало возможным демонтировать и его базис.
В проекте реформы речь сразу шла о смене типа цивилизации. Авторы доктрины реформ и политики, которые руководили реализацией этой доктрины, сразу превратили реформу в операцию цивилизационной войны против России. «Целились в коммунизм, а стреляли в Россию» – иначе никак не получалось. Под обстрелом оказались все сферы советского жизнеустройства – они же были и устоями российской цивилизации, достроенными в советское время. По мере иссякания запаса жизненных сил изуродованных советских структур нарастает тяжесть травм, полученных цивилизацией исторической России.
Так что первая, всеобщая угроза, заложенная уже в доктрине реформы – большой риск пресечения исторического пути развития России, такого ее «переформатирования», что наши предки и большинство из нас, посмотрев на нее уже «оттуда», ее бы не узнали.
Здесь рассмотрим некоторые удары, нанесеннех в этой войне-реформе. Какие-то нанесены целенаправленно, какие-то по незнанию, а какие-то ради побочных (например, корыстных) целей, заодно поразив какие-то жизненно важные центры.
КОНЦЕПЦИЯ ПЕРЕСТРОЙКИ НАРОДНОГО ХОЗЯЙСТВА
Хозяйственная деятельность – один из главных механизмов, собирающих людей и их малые общности в народ (нацию). Под видимыми хозяйственными укладами, приемами и нормами лежат мировоззренческие и нравственные основания, корнями уходящие в религиозные представления о мире и человеке.
Хозяйство имеет национальный (даже этнический) и цивилизационный характер. Будучи порождением национальной культуры или самобытной цивилизации, оно, в свою очередь, выполняет важнейшую роль в их воспроизводстве. Здесь мы рассмотрим именно эту сторону дела, оставляя в тени экономические результаты. Реформаторы в лучшем случае игнорировали национальный и цивилизационный аспект, ограничивая смысл реформы чисто экономическими показателями, но иногда открыто говорили о намерении изменить тип цивилизации России.
Экономист В. Найшуль, который участвовал в разработке доктрины, даже опубликовал в «Огоньке» статью под красноречивым названием «Ни в одной православной стране нет нормальной экономики». Это нелепое утверждение. Православные страны есть, иные существуют по полторы тысячи лет – почему же их экономику нельзя считать нормальной?
Странно как раз то, что российские экономисты вдруг стали считать нормальной экономику Запада – недавно возникший тип хозяйства небольшой по населению части человечества. Если США, где проживает 5 % населения Земли, потребляют 40 % минеральных ресурсов, то любому овладевшему арифметикой человеку должно быть очевидно, что хозяйство США никак не может служить нормой для человечества.
Иногда пафос реформаторов доходил до гротеска: «Перед Россией стоит историческая задача: сточить грани своего квадратного колеса и перейти к органичному развитию… В процессе модернизаций ряду стран второго эшелона капитализма удалось стесать грани своих квадратных колес… Сегодня, пожалуй, единственной страной из числа тех, которые принадлежали ко второму эшелону развития капитализма, и где колесо по-прежнему является квадратным, осталась Россия, точнее территория бывшей Российской империи (Советского Союза)» [192].

Мысль о том, что хозяйство надо отдать в управление иностранному капиталу, также исходила из того, что само экономическое мышление российских аборигенов никуда не годится. А.Н. Яковлев сразу поставил вопрос жестко: «Без того, чтобы иностранному капиталу дать гарантии свободных действий, ничего не получится. И надо, чтобы на рынок были немедленно брошены капиталы, земля, средства производства, жилье» [193].
Когда в 1988–1991 гг. шел выбор доктрины реформы хозяйства и социальной сферы СССР (и РСФСР), «консервативная» часть экономистов, социологов и криминалистов отстаивала компромиссный вариант – увеличение разнообразия советской системы и создании новых («рыночных») структур путем « наращивания » их на существующую основу. «Радикальные» реформаторы предлагали осуществить слом практически всех систем советского жизнеустройства, обеспечить политическими средствами необратимость их демонтажа и построить рыночные системы производства и распределения по образцу «западных» (конкретно, англо-саксонских). Общественного диалога, парламентских и даже академических дебатов по выбору альтернативных доктрин не было. Верхушкой партийно-государственной номенклатуры было принято политическое решение о выборе радикальной доктрины. Ее реализация в полной мере началась после ликвидации СССР).
Начнем с «внешнего» свойства этой доктрины, в котором выразилось отношение к человеку – антропологическая установка реформы. Этот элемент мировоззрения оказывает огромное влияние на все жизнеустройство, на него надстраиваются права и обязанности, отношения людей – вплоть до гражданских войн. Одно дело «человек человеку – волк», а другое «человек человеку – брат». Уже при выработке доктрины реформ определилось «отношение к человеку как к вещи » (или как к средству – есть такая формула).
Представление доктрины обществу сопровождалось обманом и умолчаниями. Это – обычное для политики явление, но в нашем случае оно наблюдалось в небывалых масштабах и в массовом порядке.
Именно таким образом оглашались политические решения в ходе перестройки. Из мышления и языка была исключена сама проблема выбора , а вся политика опущена с уровня бытия до уровня быта. Дебаты шли только по поводу решений , как будто исторический выбор был задан стране откуда-то сверху и обсуждению не подлежал.
Перестройка велась под лозунгом «Больше социализма! Больше социальной справедливости!» Истинный проект реформы был населению неведом, а задуматься не было времени – им «не давали опомниться» непрерывным потоком сообщений о скандалах, катастрофах и небывалых преступлениях. Умолчание о цели и векторе реформ было принципиальной позицией. Оно сочеталось с прямым обманом.
Вот, в 1988–1990 гг. заместитель премьер-министра Л.И. Абалкин, излагая эти планы на Западе, сказал, что в результате этого в СССР, по оценкам, возникнет безработица в размере 30–40 млн. человек. А внутри страны Горбачев успокаивал: «Мы не можем допустить этого, так как собираемся социализм укреплять, а не заменять его другим строем».
В Послании Президента РФ Федеральному Собранию 2004 г. В.В. Путин говорит: «С начала 90-х годов Россия в своем развитии прошла условно несколько этапов. Первый этап был связан с демонтажем прежней экономической системы… Второй этап был временем расчистки завалов, образовавшихся от разрушения «старого здания»… Напомню, за время длительного экономического кризиса Россия потеряла почти половину своего экономического потенциала».
А ведь реформа 90-х годов представлялась обществу как модернизация отечественной экономики – а оказывается, что это был ее демонтаж, причем грубый, в виде разрушения «старого здания». На это согласия общества не спрашивали, а разумные граждане никогда бы не дали такого согласия. Ни в одном документе не было сказано, что готовился демонтаж экономической системы России. Власть следовала тайному плану. В любом государстве уничтожение «половины экономического потенциала» страны было бы квалифицировано как измена Родине или вражеская диверсия в беспрецедентно крупном размере.
С самого начала перестройки все будущие изменения подавались людям как «улучшения», не меняющие основ жизненного уклада. Лишь из специальных работ можно было понять масштаб начинавшейся ломки.
Обман и умолчание, поначалу облегчая политикам задачу, затем ведет к издержкам в виде утраты легитимности власти и ее действий, массовой аномией («безнормностью») и преступностью. Раскол между обществом и государством не закрывается, а углубляется, подпитываясь коллективной памятью.
Вторая особенность доктрины реформ – игнорирование реальных свойств и специфики реформируемого объекта , то есть, России конца XX века. Старое утверждение гласит, что «искусство управлять является разумным при условии, что оно соблюдает природу того, что управляется». Эта мысль считается настолько очевидным, что М. Фуко называет ее пошлостью. Но верховные правители СССР и России, начиная с Горбачева, принципиально не признавали этого условия. Они открыто провозгласили, что будут управлять государством и обществом России вопреки их природе, ломая и переделывая их устои. Они даже бравировали тем, что эту природу не знают и презирают.
Главная идея реформы сводилась к переносу в Россию англосаксонской модели экономики. Эта идея выводилась из примитивного мифа, согласно которому Запад выражает некий универсальный закон развития человечества в его чистом виде. В наше время эту установку уже надо считать мракобесием.
Изучение контактов культур привело к выводу, что копирование невозможно, оно ведет к подавлению и разрушению культуры-реципиента, которая пытается «перенять» чужой образец.
При освоении достижений иных культур необходим синтез, создание новой структуры, выращенной на собственной культурной почве. Так, например, была выращена в России наука, родившаяся в Западной Европе.
Реформаторы приняли к исполнению программу МВФ, которая была разработана, чтобы вышибать долги из слаборазвитых стран. Было хорошо известно, что эта жесткая программа разрушала национальные экономики. Пытаться с ее помощью построить в России рыночную экономику было неразумно (если только эта программа не служила ширмой для других целей). Один из патриархов философии либерализма Дж. Грей писал о программе МВФ: «Она утопична в своем игнорировании или отрицании той истины, что рыночные институты стабильны тогда и только тогда, когда они укоренены в совокупности культурных форм, ограничивающих и наполняющих смыслом их деятельность» [152, с. 203] [80] .
Никаких шансов на успех реформа, основанная на имитации, не имела. Народное хозяйство и жизнеустройство любой страны – это большая система, которая складывается исторически и не может быть переделана исходя из доктринальных соображений. Выбор за образец для построения нового общества России именно США – страны, созданной в иных природных условиях и на совершенно иной, нежели в России, культурной матрице, разумных (и гласных) объяснений не имеет.
Дж. Грей пишет: «Значение американского примера для обществ, имеющих более глубокие исторические и культурные корни, фактически сводится к предупреждению о том, чего им следует опасаться ; это не идеал, к которому они должны стремиться. Ибо принятие американской модели экономической политики непременно повлечет для них куда более тяжелые культурные потери при весьма небольших, чисто теоретических или абсолютно иллюзорных экономических достижениях» [152, с. 192].
То, что писал Дж. Грей в годы перестройки, не было никаким секретом для советских обществоведов. Эта проблема была предметом интенсивных дебатов в общественной мысли России начала XX века, когда в жесткой борьбе сравнивались альтернативные проекты модернизации страны. Идея повторить в конце XX века неудавшуюся программу российских либералов начала века казалась не просто странной, но и страшной. Она и сегодня кажется безумной (правдоподобнее – диверсией). 90-е годы, грубо говоря, лишили Россию шанса построить мягкий капитализм социал-демократического толка. «Дикий капитализм» – это историческая ловушка, и эволюционного выхода из нее пока не видно.
Так или иначе, предупреждения о рисках, которые таит в себе программа МВФ, были сделаны, угрозы осмыслены, но программа была принята и угрозы реализовались – Россия потеряла половину экономического потенциала. Это уже история, надо зафиксировать в памяти, чтобы не толочь воду в ступе.
После ухода Ельцина язык власти стал более мягким и оппортунистическим, но и внутренне противоречивым. В программной статье В.В. Путина «Россия», опубликованной 31 декабря 1999 г., были сделаны два главных утверждения:
– «Мы вышли на магистральный путь, которым идет все человечество… Альтернативы ему нет».
– «Каждая страна, в том числе и Россия, должна искать свой путь обновления» [194].
Эти мысли взаимно исключают друг друга! К тому же первое утверждение неверно фактически – «третий мир», то есть 80 % человечества, в принципе не может повторить путь Запада. Все человечество никак не может идти одним и тем же «магистральным путем», эта универсалистская утопия Просвещения была исчерпана уже в XIX веке.
Принятие для России правил «рыночной экономики» означает включение либо в ядро мировой капиталистической системы (метрополию), либо в периферию, в число «придатков». Никакой «независимой рыночной России», не входящей ни в одну из этих подсистем, быть не может. Это стало ясно уже в начале XX века, когда была достаточно хорошо изучена система мирового капитализма, построенного как неразрывно связанные «центр-периферия». Перспектива стать частью периферии западного капитализма и толкнула Россию к советской революции как последнему шансу выскочить из этой ловушки.

Когда набрала обороты реформа в России, один из ведущих исследователей глобальной экономики И. Валлерстайн писал специально для российского журнала: «Капитализм только и возможен как надгосударственная система, в которой существует более плотное «ядро» и обращающиеся вокруг него периферии и полупериферии» [195].
Вопрос был вполне ясен, и господствующее меньшинство, представлявшее союз очень разных социальных групп России, сделало в конце 80-х годов сознательный исторический выбор. Было решено не реформировать, а демонтировать то народное хозяйство, которое сложилось в России и обеспечивало ей политическую и экономическую независимость, и стать частью периферии мировой капиталистической системы. Этот утопический проект и привел к глубокому кризису, который стал для России исторической ловушкой.
Но даже и такой выбор можно было осуществлять более или менее радикально, с большими или меньшими травмами. Как мы помним, был выбран самый радикальный вариант – шоковой терапиии.
ПРИВАТИЗАЦИЯ
В 1992–1993 гг. была проведена массовая приватизации промышленных предприятий России. До этого они находились в общенародной собственности, распорядителем которой было государство.
Эта приватизация является самой крупной в истории человечества акцией по экспроприации – насильственному изъятию собственности у одного социального субъекта и передаче ее другому. При этом общественного диалога не было, власть не спрашивала согласия собственника на приватизацию.
По своим масштабам и последствиям эта приватизация не идет ни в какое сравнение с другой известной нам экспроприацией – национализацией промышленности в 1918 г. Тогда большая часть промышленного капитала в России (в ряде главных отраслей весь капитал) принадлежала иностранным фирмам. Много крупнейших заводов и раньше были казенными. Поэтому национализация непосредственно коснулась очень небольшой части буржуазии, которая к тому же была в России очень немногочисленной. Национализация в 1918 г. началась как « стихийная », снизу. Она была глубинным движением, своими корнями оно уходило в «общинный крестьянский коммунизм» и было тесно связано с движением за национализацию земли [81] .
Совершенно иной характер носила экспроприация промышленности в 90-е годы XX века. Теперь небольшой группе «частных собственников» была передана огромная промышленность, которая изначально была практически вся построена как единая государственная система. Это был производственный организм совершенно нового типа, не известного ни на Западе, ни в старой России. Он представлял собой важное основание российской цивилизации индустриальной эпохи XX века – в формах СССР.
В экономическом, технологическом и социальном отношении расчленение этой системы означало катастрофу, размеров и окончательных результатов которой мы и сейчас еще не можем полностью осознать. Система пока что сохраняет, в искалеченном виде, многие свои черты. Но уже сейчас зафиксировано в мировой науке: в России приватизация привела к небывалому в истории по своей продолжительности и глубине экономическому кризису, которого не может удовлетворительно объяснить теория.
Невозможно было избежать объяснения, и через десять лет после приватизации В.В. Путин говорит в «телефонном разговоре с народом» 18 декабря 2003 г.: «У меня, конечно, по этому поводу есть свое собственное мнение: ведь когда страна начинала приватизацию, когда страна перешла к рынку, мы исходили из того, что новый собственник будет гораздо более эффективным. На самом деле – так оно и есть: везде в мире частный собственник всегда более эффективный, чем государство».
Первый тезис нелогичен. «Народ» у телевизоров ожидал услышать « собственное мнение» Президента о результатах приватизации, а не о том, «из чего исходили» приватизаторы команды Ельцина. Они, в лучшем случае, исходили из неверной посылки – и ошиблись! Признает ли Президент эту ошибку или нет – вот в чем был вопрос.
Второе утверждение также не соответствует предмету разговора. Речь шла не о том, что происходит «везде в мире», а о том, как «частные собственники» управились с хозяйством именно в России. И тут нечего гадать. Получив промышленность на полном ходу с годовым запасом сырья и компонентов, частные предприниматели сразу вдвое обрушили объем производства, распродали большую часть оборудования и запасов материалов (нередко ценнейших сплавов). С 1999 г. начали оживлять производство на готовых мощностях – медленнее, чем в 80-е годы на строящихся и осваиваемых заводах. Какая уж тут эффективность!
К тому же второй тезис просто неверен. Нигде в мире частный собственник не является более эффективным, чем государство. Эффективность частного предпринимателя и государства несоизмеримы, поскольку у них разные цели и они оцениваются по разным критериям. У частника критерий эффективности – прибыль, а у государства – жизнеспособность целого (страны). Неужели это непонятно?
Сравнивать эффективность частных и государственных предприятий по прибыльности в принципе неверно и потому, что в рыночной экономике государственные предприятия создаются именно в фундаментально необходимых отраслях, в которых прибыль или неважна, или вообще не может быть вычислена, и капитал здесь работать не может или выполняет заказы [82] . Он не настроен на сотворение мира.
Теперь насчет того, что приватизация оправданна там, что частный предприниматель более эффективен. Это не так, но примем это предположение – нас интересует логика. Как известно, подавляющее большинство населения считало (и считает сегодня), что приватизация была ограблением народа. Спрашивается, при чем здесь эффективность? Это же разные вещи! Вот, вам в темном переулке приставили к животу нож и сняли пальто. Вы звоните к Президенту и спрашиваете, как он относится к этому делу. А он отвечает: «Одобряю, потому что тому мерзавцу ваше пальто больше идет, чем вам». Ну что за логика!
Было бы слабым, но все-таки смягчающим обстоятельством, если бы свою предполагаемую высокую эффективность новый собственник, оставив себе скромную прибыль, использовал на то, чтобы каким-то образом расплатиться с ограбленными согражданами, которые раньше со своей собственности получали равные дивиденды (мы здесь не говорим о формах возмещения). Но ведь все пошло наоборот: из ограбленных сограждан выделилось «дно» и «придонье» в виде 17 млн. нищих, бездомных, беспризорных и безработных, – а грабители накупили себе яхт и вилл и пр. Ну что тут можно оправдывать, ссылаясь на мифическую эффективность! Я лично был просто поражен таким ответом. Не ожидал…
Приватизация 90-х годов стала небывалым в истории случаем теневого соглашения между бюрократией и преступным миром. Две эти социальные группы поделили между собой промышленность России. Этот союз бюрократии и преступности нанес по России колоссальный удар, и неизвестно еще, когда она его переболеет.
Допустив воров к экономической власти, номенклатура не только отдала хозяйство на поток и разграбление, но и навязала стране хищных и темных законодателей в культуре, нравственности, даже в обыденных привычках и языке. Агрессивный «новый собственник», полный комплексов и презирающий все светлое и высокое, наступил своим лакированным башмаком на российскую школу, литературу, спорт, на юношеские мечты нового поколения.
Вот заключение криминалистов о результатах приватизации в этом аспекте (по состоянию на начало десятилетия XXI века): «В криминальные отношения в настоящее время вовлечены 40 % предпринимателей и 66 % всех коммерческих структур. Организованной преступностью установлен контроль над 35 тыс. хозяйствующих субъектов, среди которых 400 банков, 47 бирж, 1,5 тыс. предприятий государственного сектора. Поборами мафии обложено 70–80 % приватизированных предприятий и коммерческих банков. Размер дани составляет 10–20 % от оборота, а нередко превышает половину балансовой прибыли предприятий… По некоторым данным, примерно 30 % состава высшей элиты в России составляют представители легализованного теневого капитала, организованной преступности» [198].
Молодой аспирант-биохимик Каха Бендукидзе «скупил ваучеры» и приобрел «Уралмаш». Сам он говорит в интервью газете «Файнэншл тайме» от 15 июля 1995 г.: «Для нас приватизация была манной небесной. Она означала, что мы можем скупить у государства на выгодных условиях то, что захотим. И мы приобрели жирный кусок из промышленных мощностей России. Захватить «Уралмаш» оказалось легче, чем склад в Москве. Мы купили этот завод за тысячную долю его действительной стоимости». Заплатив за «Уралмаш» 1 миллион долларов, Бендукидзе получил в 1995 г. 30 млн. долл. чистой прибыли.
В программу приватизации входила не только идеологическая кампании по созданию образа врага в виде государственной собственности, но и подготовка трудящихся к безработице. Было хорошо известно, что приватизация вызовет обвальную безработицу (в прогнозах ее масштабы даже преувеличивались по сравнению с тем, что потом имело место в действительности).
Проблемы труда и безработицы находятся в центральной зоне мировоззренческой матрицы, они по-разному ставятся в разных культурах и цивилизациях. В России право на труд издавна считалось одной из высших ценностей (поэтому поземельная община была передельной – надел выделялся каждому ребенку). Создание реального всеобщего права на труд было большим достижением Советского Союза, которое оказало влияние на социальную обстановку всех промышленных стран, в том числе Запада. Поэтому при подготовке приватизации реформаторам пришлось пойти на обман национального масштаба.
Сразу в дело вступила тяжелая артиллерия. Вот что говорил А.Н. Яковлев в выступлении 4 мая 1990 г.: «Сейчас в общественный обиход пущены идеи, утверждающие, что в стране сильно возрастет безработица, упадет жизненный уровень и т. д. Думаю, что это пока относится к разряду неподкрепленных предположений… Лично я считаю, что при разумной организации дела безработицы быть не может, ибо у нас одна лишь сфера услуг может поглотить более чем те 10 миллионов человек, которым сулят безработицу… И вообще рыночная экономика вводится не для того, чтобы ухудшить положение трудящихся, а для того, чтобы поднять жизненный уровень народа» [199, с. 170].

А.Н. Яковлев лгал, потому что в мае 1990 г. было уже прекрасно известно, что в результате реформы как раз «сильно возрастет безработица, упадет жизненный уровень и т. д.» – уже были сделаны и опубликованы расчеты, которых он просто не мог не знать.
А утверждение, будто безработицы при рынке быть не может потому, что «вообще рыночная экономика вводится не для того, чтобы ухудшить положение трудящихся», надо расценивать как издевательство над слушателями и читателями. А.Н. Яковлев долго работал за границей, потом был директором Института мировой экономики и международных отношений АН СССР и знал, как обстоят дела с безработицей при рыночной экономике.
В том же 1990 г. председатель Госкомтруда СССР (!) и будущий вице-премьер СССР В.И. Щербаков пишет в книге, изданной массовым тиражом: «Что касается социальной защищенности советского человека, ныне она, представьте, настолько высока, что люди перестали реагировать на социальную обстановку. Существенно изменить ситуацию могло бы более заметное воздействие на экономику рыночных факторов» [200].
Можно ли себе представить, чтобы председатель Госкомитета по труду в здравом уме сетовал на то, что в стране высок уровень социальной защищенности трудящихся? Это – признак распада всех устойчивых интеллектуальных конструкций, мыслительный и нравственный хаос.
В журнале Академии наук СССР «Социологические исследования» печатались статьи с заголовками такого рода: «Оптимальный уровень безработицы в СССР» [201]. Оптимальный! Наилучший! Что же считал «оптимальным» для нашего народа социолог из Академии наук СССР? Вот его идеал: «Оптимальными следует признать 13 %… При 13 % можно наименее болезненно войти в следующий период, который в свою очередь должен открыть дорогу к подъему и процветанию» (процветание, по мнению автора, должно было наступить в 1993 году).
Поскольку речь идет об СССР с его 150 млн. работников, то, переходя от относительных 13 % к абсолютному числу личностей, мы получаем, что «наименее болезненным» этот гуманитарий считал выкинуть со шлюпки 20 миллионов человек. Само по себе появление подобных рассуждений на страницах академического журнала – свидетельство глубокой деградации элиты гуманитарной интеллигенции. А ведь A.A. Давыдов – доктор философских наук, эксперт Аналитического управления Администрации Президента РФ; профессор МГИМО МИД РФ; действительный член Нью-Йоркской Академии наук [83] .
Такие поводыри – угроза для России.
В общественных науках социолог – аналог врача в науке медицинской. Очевидно, что безработица – социальная болезнь, ибо приносит страдания людям [84] . Можно ли представить себе врача, который в стране, где полностью ликвидирован, скажем, туберкулез, предлагал бы рассеять палочки Коха и довести заболеваемость туберкулезом до оптимального уровня в 20 миллионов человек?
Создание массовой безработицы в России, которая уже полвека как преодолела эту социальную болезнь, было тяжелым ударом по основаниям нашей цивилизации. До сих пор никакой рефлексии относительно этого шага во властной верхушке России нет, и никаких шагов к исправлению положения не делается.

Продолжение следует.

0

18

Продолжение.

АГРАРНАЯ РЕФОРМА
Едва ли не главным институциональным изменением в нашей жизни стало превращение в товар земли сельскохозяйственного назначения – введение частной собственности на такую землю и разрешение ее купли-продажи. До этого земля в России находилась или в феодальной собственности помещиков (то есть была наделом, данным дворянину на кормление) или в собственности крестьянской общины (она давала наделы своим членам). В советское время земля была национализирована и в основном передана колхозам в пользование (думали, что вечное).
Такого рода изменение земельных отношений, конечно, требовало обширного и гласного обоснования и общественного диалога. Диалога не было, задать вопросы было нельзя – любое сомнение делало тебя «врагом перестройки» и ты лишался слова. Даже в научных учреждениях, обязанных беспристрастно оценивать альтернативы стратегических решений.
И все же несколько ученых тогда указали, в коротких репликах, на известный факт: во всех развитых странах два вида деятельности выведены из сферы рыночных отношений – сельское хозяйство и наука. Это два вида труда, которые обеспечивают страну «хлебом земным» (пищей) и «хлебом духовным» (знанием).
Даже самая промышленно развитая страна не может обойтись без своего сельского хозяйства, которое производило бы достаточный минимум продовольствия – это вопрос не экономики, а государственной безопасности.
Аграрная реформа в конце 80-х годов задумывалась как битва в войне цивилизаций. А.Н. Яковлев, как архитектор перестройки, поставил задачу так: «Разрушить большевистскую общину – колхоз… Здесь не может быть компромисса, имея в виду, что колхозно-совхозный агроГУЛАГ крепок, люмпенизирован беспредельно. Деколлективизацию необходимо вести законно, но жестко».
Доводы реформаторов за то, чтобы «разрушать без компромисса», были очень скудными. Но власть реформаторов была тотальной, городское население ошарашено приватизацией промышленности и внезапным обеднением – смены земельных отношений почти не заметили. Крестьян вообще не спрашивали.
О теневых целях гадать не будем, а гласные доводы за куплю-продажу земли сводились к двум предсказаниям:
– Если землю разделить на паи, то сильные хозяева ее скупят у слабых и ленивых, и в России возникнет, как на Западе, класс фермеров, которые будут вести очень эффективное хозяйство и накормят народ.
– Если фермер будет иметь землю в частной собственности, то он сможет заложить ее в банке и получить кредит, на который купит машины, скот, компьютер – и все прочее, чтобы вести очень эффективное хозяйство и т. д.
Других доводов не было, искать по документам, книгам и речам бесполезно. Что же мы имеем сегодня? О том, насколько эффективным оказалось хозяйство наших фермеров, надо говорить особо. Посмотрим сначала, как пошла купля-продажа земли, как оправдалось первое предвидение авторов реформы.
Самый длительный эксперимент по продаже земли был проведен в Саратовской области. Губернатор Аяцков первым добился такого права. Казалось бы, итоги его должны быть подведены и изучены. Здесь-то и следовало бы взять пример с реформы Столыпина.
Напротив, о результатах пятнадцатилетнего опыта Саратовской области практически ничего не известно. Есть отрывочные данные. Вот сообщение из области: за три года действия закона «О земле» проведено 332 земельных аукциона, на которых продано чернозема на сумму, чтобы олигарху средней руки недельку провести в борделях Куршевеля.
В 2000 г. в собственности юридических лиц находилось 6 % земли. Значит, сельскохозяйственные предприятия и мало-мальски крупные фермеры (все те, кто оформлены как юридические лица), не стали основными собственниками земли.
Саратовская область – зерновая. Как там частная собственность повысила эффективность хозяйства? Заметных улучшений по сравнению с другими областями нет. Относительно трех «советских» пятилеток (1976–1990 годы) сбор зерна в области за три пятилетки 1991–2005 годы снизился в той же пропорции, что и в других регионах.
Но это не главное. Главное – частный капитал не покупает землю, чтобы вести хозяйство. Землю скупают спекулянты для теневой перепродажи иностранцам, о чем пишут откровенно.
В 2005 году Федеральное агентство кадастра объектов недвижимости опубликовало «Государственный (национальный) доклад о состоянии и использовании земель в Российской Федерации». Даны такие сведения: «Из 401 млн. га земель сельскохозяйственного назначения в собственности граждан и юридических лиц находится около 126 млн. га или более 30 % от всех таких земель. Остальные 275 млн. га (около 70 %) находятся в государственной и муниципальной собственности.
Из 121 млн. га, которые являются собственностью граждан, около 113 млн. га (93 % от 121 млн. га) составляют земельные доли, из них примерно 27 млн. га (24 %) – это невостребованные земельные доли» [202].
Реально, никто землю для производства хлеба не покупает, 93 % земли граждан – полученные от колхозов паи, а у юридических лиц земли всего 5 млн. га, то есть чуть больше 1 %. При этом разгром колхозов и совхозов привел к сокращению посевных площадей на треть (на 42,5 млн. га).
Какова же динамика рынка земли? Читаем в том же докладе: «Каждый год сельскохозяйственные предприятия и крестьянские (фермерские) хозяйства в небольших размерах покупают государственную и муниципальную землю сельскохозяйственного назначения. Так, в 2004 г. ими было выкуплено у государственной и муниципальной власти земель вне населенных пунктов на площади свыше 8 тыс. га».
Каждый может посчитать, какую долю составят 8 тыс. га от 275 млн. га предложенной на рынок государственной земли – менее одной трехтысячной доли процента. Зачем покупают такие угодья? Чтобы за взятки перевести их в разряд земель под строительство, что и подтверждается в документе. И предприятия, и фермеры предпочитают не связываться с частной собственностью, а арендовать землю у государства (в 2004 г. такая аренда составила 54 млн. га – все-таки существенная величина).
Когда принимали закон о купле-продаже земли, говорили об ипотеке – кредитах под залог земли. В.В. Путин сказал: «В 2006–2007 годах должна быть создана система земельно-ипотечного кредитования, позволяющая привлекать средства на длительный срок и под приемлемые проценты под залог земельных участков».
Срок истек – каков результат? Молчание. Кто даст «средства на длительный срок и под приемлемые проценты», если заемщики и так уже в неоплатном долгу?
Вот реальность: в 2000 г. размер долгосрочного кредитования сельского хозяйства РФ составил (в сопоставимых ценах) 1,3 % от уровня 80-х годов. А ведь кредит – это рыночный инструмент финансирования. Вот тебе и «рыночная» реформа – лишила сельское хозяйство рыночных методов, которые действовали даже при плановой системе. Это надо уметь!

В январе 2009 г. состоялось совещание по законодательству в отношении земель сельскохозяйственного назначения. Первый вице-премьер В.А. Зубков заявил: «Активного движения эффективных собственников на земли сельхозназначения пока не видно». По его данным, к началу 2009 года из 12 миллионов дольщиков только 400 тысяч (3 %) оформили свою землю в собственность.
Зубков объяснил это «высокой стоимостью и длительным характером работ по выделению земельных участков из общей долевой собственности». Но более существенный фактор – нежелание 97 % бывших колхозников превращать неделимый фонд земли в кусочки частной собственности, с которой они намучаются.
Но даже и разрешить проблемы оформления участков становится, судя по словам Зубкова, для правительства непосильной задачей. И таких непосильных проблем – свыше головы. Тут без нанотехнологий не обойтись.
Надо зафиксировать этот вывод, ставший несомненным за 17 лет реформ: институт купли-продажи земли, ради внедрения которого реформаторы пошли на создание глубокого раскола в обществе, в России не действует.
Значит, надо это признать и договориться, каким образом не допустить скупки земли спекулянтами, за спиной которых маячит преступный международный капитал. Как пишут западные эксперты-криминалисты, земли России сейчас считаются самым надежным местом для отмывания денег (прежде всего, для наркокартелей).
И заметьте – ни в одном «телефонном разговоре с народом» никто ни разу не задал Президенту вопроса о земле. О дачных шести сотках спрашивали, а о 130 миллионах гектаров пашни – никто. Отсеивают эти вопросы помощники Президента? Люди перестали интересоваться судьбой земли? И то, и другое – признак глубокого кризиса.
Как же устроились в рыночной России фермеры? Когда уничтожали колхозы и совхозы, людей убеждали, что главным типом хозяйства на селе в будущей рыночной системе станут фермерские хозяйства. Их пропагандой занимались поэты и эстрадные певцы, интеллектуалы – от Новодворской до академика Яковлева. Ссылки были и на Столыпина, и на американцев.
Что же мы имеем на сегодня, через 19 лет «фермеризации всей страны»?
Основная масса хозяйств (83 %) возникла до 1996 г., число вновь созданных хозяйств с каждым годом уменьшается. В 2006 г. насчитывалось 255,4 тыс. хозяйств, общая земельная площадь их сельскохозяйственных угодий составила 21,6 млн. га (со средним размером участка 81 га) [85] . Из этих угодий пашня составляла 15 млн. га. Из имеющихся фермерских хозяйств сельскохозяйственную деятельность осуществляли в 2006 году только 124,7 тысяч. 107 тыс. фермеров относятся к категории « прекративших сельскохозяйственную деятельность ». Еще 21,4 тыс. хозяйств считаются « приостановившими сельскохозяйственную деятельность ».
В 2006 г. 50,6 % всей земельной площади занимали фермы, владеющие более чем 1000 га земли, таких было 4466. Среди них выделяются 101 хозяйство, владевшие более 10 тыс. га каждое (в среднем по 56 тыс. га). Из всех фермерских хозяйств 17,4 % вообще не имели земельных участков, и еще 20,5 % имели участки до 3 га (в среднем по 1,7 га). Итак, имеем сотню латифундий (уклад «третьего мира»), 4,5 тыс. помещиков средней руки, немного середняков-единоличников, остальные – малоземельные и безземельные крестьяне-бедняки, которые батрачат и заняты отхожим промыслом. Вот на что угробил свой авторитет великий ученый и совесть нации А.Д. Сахаров. Какую аферу устроили с российской деревней и землей!
Получив 15 % всей пашни в России, фермеры произвели на ней 6,5 % всей сельскохозяйственной продукции России (2006 г.).
Имея льготный режим, фермеры дают на стол россиянам непропорционально мало продуктов, а пашню используют гораздо хуже, чем полузадушенные колхозы. При этом загибаются от самоэксплуатации! Следовало бы правительству как-то по этому поводу объясниться с народом, чью землю приватизировали реформаторы. Половина фермеров, получив землю, сами на ней хозяйства не ведут! Зачем же было отнимать землю у колхозов? Объясните нам, господа премьеры и президенты!
Почему же фермеры прекратили пахать и сеять? В чем дело? В том, что мелкая ферма не может вести хозяйство и тягаться с крупным предприятием без очень больших бюджетных дотаций. Это надежно установлено и в столыпинской реформе, и мудрыми американцами. А обещанных дотаций фермерам не дали и, судя по всему, не дадут. Сейчас, с ростом цен на зерно, финансовое положение фермеров немного улучшается, но в целом это не меняет дела.
В 2009 г. фермерские хозяйства произвели 7,5 % всей валовой сельскохозяйственной продукции РФ, в 2010 г. 6,8 %. В расчете на 1 га посевных площадей продуктивность полуразрушенных сельхозпредприятий в 2010 г. была в 1,8 раза выше, чем у фермеров. Поскольку фермерство, как обещалось в доктрине реформ, должно было заменить колхозы и совхозы в производстве массовой продукции, можно сделать вывод, что это не удалось. Двадцать лет – достаточный срок для эксперимента.
Фермерские хозяйства, в основном, являются семейными. По сути дела, речь идет о трудовых крестьянских хозяйствах почти без наемного труда. Общее число работников, занятых во всех фермерских хозяйствах на 1 июля 2006 г., составляло 475,3 тыс. человек. В том числе наемных работников, занятых на постоянной основе, 82,7 тыс. человек, то есть, в среднем по одному работнику на 3 фермерских хозяйства. Еще привлекались временные или сезонные работники численностью 93,8 тыс. человек. В 1999 г. было в среднем 1,3 наемных работника на одно хозяйство (правда, в среднем один работник за год отработал только 43,9 человеко-дня. Затраты на оплату труда с отчислениями на социальные нужды составляли в структуре расходов фермерских хозяйств всего 10 %.
Таким образом, фермерские хозяйства в России за последние 12 лет в целом стали гораздо менее «капиталистическими». Тогда ради чего крушили имевшиеся развитые хозяйства?
Фермерство развивалось в 90-е гг. во взаимодействии с угасающими колхозами и совхозами, опираясь на их инфраструктуру и ресурсы (большинство фермеров были до этого специалистами и членами руководства этих предприятий). Инерция этого взаимодействия иссякла к началу первого десятилетия XXI века.
Те фермы, которые ведут сельское хозяйство, имеют руководителей, их 146 тысяч. Это – отечественная сельская элита, фермерством занялась верхушка колхозно-совхозной деревни. Из этого числа руководителей 86 тыс. проработали в сельском хозяйстве более 20 лет. Мало того, это самый образованный состав сельского населения России – 34,2 тыс. (23 %) руководителей имеют высшее профессиональное образование. Это агрономы, инженеры, зоотехники. Еще 4,8 тыс. имеют незаконченное высшее образование, а 46,6 тыс. (32 %) – среднее специальное.
Изъятие из сельскохозяйственных предприятий такого числа опытных и высокообразованных специалистов и превращение их в мелких хозяев на клочке земли – колоссальный удар по отечественной экономике и по российской деревне. Какой регресс! Это наша национальная беда, которую мы не поняли и к которой остались равнодушны.
Конечно, к старым колхозам не вернуться, но ошибку надо исправлять, искать новые формы соединения трудовых крестьянских хозяйств с крупными предприятиями, совместно модернизировать их. Это – национальная проблема народа России, и уже ее обсуждение послужит его сплочению.
Есть один неумолимый факт, без учета которого всякие проекты «постсоветского фермерства» останутся демагогией. Фермерское хозяйство, как идеальная ячейка капитализма в деревне, есть вещь очень дорогостоящая. Оно требует больших субсидий, и его содержит государство. Это на результатах своей реформы прочувствовал Столыпин.
Вот проверенное на опыте Западной Европы условие для успешного сельского хозяйства, основанного на капиталистической ферме – число тракторов, необходимое для проведения всего цикла полевых работ на 1000 га пашни. Может ли экономика постсоветской России его выполнить – вот фундаментальный вопрос. Советским колхозам и совхозам на 1000 га пашни было достаточно 11 тракторов, западноевропейским фермерам надо в среднем 120 тракторов. Остальные аргументы излишни.
Ликвидировать колхозы и совхозы и эффективно заменить их фермерами можно было лишь в том случае, если правительство и частный капитал могли бы финансировать покупку 16 млн. тракторов (на те 134 млн. га пашни, которую в норме использовала Россия до реформы). Это число тракторов в ценах 2008 г. стоило около 1300 млрд. долларов [86] . 1,3 триллиона! Для СНГ это было бы 2,5 триллиона долларов. Вот цена «входного билета» в капиталистическое сельское хозяйство для России и СНГ. И ведь трактор – это лишь часть всей материально-технической базы фермы! Не смогли этого дать фермерам, а смогли только отобрать у колхозов их изношенные тракторы – и все!
И ведь еще требуют от российского фермера конкурентоспособности! Как же, у нас теперь умная экономика !
Вспомним, как начиналась реформа. В 1992 г. был открыт рынок для импортных продуктов, производство и экспорт которых на Западе субсидируются государством. В тот год Правительство РФ закупило у российских колхозов и совхозов 26,1 млн. т зерна по 11,7 тыс. руб. за тонну (по курсу на 31 декабря 1992 г. это около 28 долл. за тонну), а у западных фермеров – 28,9 млн. т. зерна (без крупяного) по 143,9 долл. за тонну [203]. Это не конкуренция, а удушение хозяйства руками собственного правительства. Так скажите сегодня, правители, как вы оцениваете ту акцию Гайдара, которому ставите памятники.
В 90-е годы был шанс надстроить на колхозно-совхозную систему сеть фермерских хозяйств, и это было бы большим шагом в модернизации села. Но этот шанс упущен.
Декларируя переход от планового хозяйства к рыночному, реформа создала условия, в которых сельское хозяйство России существенно снизило товарность и отступило к укладу натурального хозяйства как средству выживания.

В 90-е годы была разрушена колхозно-совхозная система, выстроенная в советское время с опорой на традиционный образ жизни сельского населения России (деревнями и поземельными общинами) и исходя из необходимости модернизации сельского производства.
Демонтаж советской системы хозяйства, производство которой демонстрировало стабильный рост и наверняка продолжило бы его в дальнейшем, привел к глубокому спаду производства, который длится уже более 20 лет. Расчленение крупных сельскохозяйственных предприятий и их технологической базы нанесло тяжелейший удар по сельскому хозяйству России. В результате возникли угрозы долговременного действия, имеющие массивный инерционный характер.
Первый из них – изменение кадрового потенциала сельского хозяйства.
Под давлением реформы «село отступило на подворья» – большинство бывших работников колхозов и совхозов занялись низкопродуктивных ручным трудом в «хозяйствах населения». Они еще несут в себе технологические и организационные навыки современного работника, еще используют остатки старой техники, но эти ресурсы быстро истощаются. Их воспроизводство – социальная и культурная задача, условия для выполнения которой подорваны. Это неминуемо повлекло за собой сокращение и деградацию основных фондов сельского хозяйства.
Важный показатель – энергетические мощности сельского хозяйства. По этому фундаментальному показателю советское сельское хозяйство вышло в число высокоразвитых . В 1990 г. в СССР на одного работающего в сельском хозяйстве приходилось 28,8 кВт энергетических мощностей (в РСФСР 37,1 кВт), а в Италии 23 кВт, в Нидерландах 30,5. Реформа привела к исключительно быстрой деградации материально-технической базы сельского хозяйства, беспрецедентной в мирное время.
После 1950 г. село быстро насыщалось машинами. Число тракторов выросло к 1985 г. в 3,7 раза, быстро росла и их мощность. Что происходило с тракторным парком РФ после 1990 года, видно из рис. 3.

Рис. 3. Парк тракторов в сельскохозяйственных организациях РСФСР-РФ, млн.
Сокращение тракторного парка и свертывание производства тракторов в СССР предварялось в конце 80-х годов мощной идеологической кампанией. Официальный руководитель тогдашней экономической науки академик А.Г. Аганбегяна сделал программное заявление (1990 г.), что в сельском хозяйстве СССР имеется в два-три раза больше тракторов, чем необходимо. Оно вызвало резонанс не только в среде специалистов сельского хозяйства СССР, но и за рубежом. Ведь при этом разрабатывалась программа превращения колхозов и совхозов в фермерские хозяйства как более эффективные. Следовательно, число тракторов должно было сократиться в два-три раза? В действительности в тот момент в сельском хозяйстве СССР (и РСФСР) тракторов на гектар пашни было в 16,5 раз меньше, чем в ФРГ с ее фермерской системой. Вот данные из общедоступных статистических справочников (табл. 2). Таблица 2. Обеспеченность сельского хозяйства тракторами, число тракторов на 1000 га пашни, штук

Ни политики, ни их научные советники не только не объяснили, почему колхозный и фермерский производственные уклады так различаются по уровню необходимых затрат на технику, но и не сообщили обществу об этом важном различии. О нем и до сих пор почти ничего не известно городскому жителю постсоветских республик, и он удивляется, почему же не возникли вместо колхозов и совхозов эффективные фермеры и не «накормили народ». Огромной по масштабам и фундаментальной по экономическому, социальному и культурному значению была программа электрификации сельского хозяйства. Для этого требовалось создать на огромной территории инфраструктуру, позволяющую обеспечить сельскохозяйственное производство гораздо большими мощностями, чем требовала электрификация быта сельских жителей. Это было сделано в 60–70-е годы (рис. 4).
Подумать только, потребление электроэнергии в сельском хозяйстве на производственные цели с начала реформы снизилось в России в 4,2 раза. Урон, который несет страна от этого регресса, вообще не измерить деньгами – большая сфера хозяйства выпадает из цивилизации.

Рис. 4. Потребление электроэнергии на производственные цели в сельскохозяйственных организациях РСФСР-РФ, млрд. кВт-ч
Надо подчеркнуть, что технологический уклад – это система. Ее элементы связаны между собой, и кардинальное сокращение и ослабление какого-то элемента говорит о деформации всей системы, о деградации и ряда других элементов. Например, сокращение потребления электроэнергии связано с тем, что скот с электрифицированных ферм перемещен на подворья. Поэтому в промышленности прекращено производство доильных аппаратов и они почти полностью исчезли как элемент технологии постсоветского сельского хозяйства.
В середине 80-х годов в РСФСР производилось 35–40 тыс. доильных установок в год, а с 1995 по 2005 г. в РФ – по 300–400 штук таких установок. В 100 раз меньше! Парк этих машин в сельскохозяйственных организациях России сократился от 242,2 тыс. в 1990 г. до 31,4 тыс. в 2010 г. – ни одной задержки на этом пути, даже в годы выполнения Приоритетного национального проекта «Развитие животноводства».
В той социально-экономической системе, которая создана в 90-е годы и уже устойчиво воспроизводится, не видно никаких сил и механизмов, чтобы этот процесс деградации пресечь. Нанотехнологии прекрасны, но они не заменят электроэнергии и доильных установок.
На примере РФ можно оценить, как изменилась структура технологических укладов сельского хозяйства. Данные мониторинга российского Института аграрной социологии приведены в табл. 3.
Табл. 3. Доля сельскохозяйственных работ, выполняемых разными культурными способами, % [99]

Реформа – это деиндустриализация и демодернизация постсоветского сельского хозяйства. Из этого неумолимой угрозы надо исходить, планируя будущее. Образ российской деревни в общественном сознании стал бестелесным и внесоциальным. Иногда на экране появляется министр сельского хозяйства, иногда картинки хлебосольного деревенского быта или чернуха с покосившейся избушкой и пьяненьким стариком-селянином.
Усиление подворья с его низкой технической оснащенностью – социальное бедствие и признак разрухи. Необходимость в XXI веке зарабатывать на жизнь тяжелым трудом на клочке земли с архаическими средствами производства и колоссальным перерасходом времени – значит не только растрачивать свою жизнь, но и лишать ее общественного смысла. Старшие поколения могут перетерпеть такой уклад, прожить остаток лет в родной деревне, но молодежь этого терпеть не будет. Величина инвестиций в сельское хозяйство просто ничтожна, и быстро село без помощи государства не возродится (см. рис. 5).

Рис. 5. Индексы инвестиций в основной капитал сельского хозяйства РСФСР и РФ (в сопоставимых ценах, 1984 = 100)
Между современным индустриальным аграрным производством и архаичным подворьем – не только экономическая, но и культурная пропасть. Ее неожиданное возникновение травмирует массовое сознание. Прямые затраты труда на производство 1 центнера молока на подворье, содержащем одну корову, в середине 90-х годов были равны 48 человеко-часам, а в 1990 г. на колхозной или совхозной ферме – 6,4 часа. В 1990 г. на сельскохозяйственном предприятии затраты труда на производство 1000 яиц составляли около 2 человеко-часов, а привес 100 кг птицы – 6 человеко-часов. Какой регресс общественного производства означало перемещение большей части сельского населения из предприятий на подворья! Мы не можем дать здесь полной картины изменений в жизнеустройстве страны, к которым привела ликвидация колхозносовхозного строя. Это именно национальное бедствие, оно пока предстает нам как множество неожиданных и не связанных между собой угрожающих явлений.
Общество, которое приняло равнодушно или даже одобрило политику, нанесшую такой тяжелый удар по отечественному сельскому хозяйству, по крестьянству и деревне как социокультурной системе, не только совершило историческую несправедливость, но и проявило удивительную недальновидность. Разрушение деревни – это тяжелейшая травма для России (всего бывшего СССР), которая, если не будет быстро залечена, приведет к деградации всего организма нашей сложной гиперстраны.
РЕФОРМА – ОПЫТ ИСКУССТВЕННОГО СОЗДАНИЯ МАССОВОЙ БЕДНОСТИ
Начнем с замысла реформы. Вот уже 18 лет правительства президента Б.Н. Ельцина, В.В. Путина, а теперь Д.А. Медведева проводят программу перевода всех сторон нашей жизни на рыночные отношения. Множество ученых показали, что эта утопия недостижима нигде в мире , однако на Западе по законам рынка может действовать относительно большая часть человеческих взаимодействий. В России же тотальное подчинение рынку было бы убийственным и повлекло бы гибель большой части населения.
На эти вполне корректные, академические указания ни президенты, ни правительства не отвечают – они делают вид, будто всех этих трудов русских экономистов, географов, социологов, начиная с XIX века, просто не существует. Вся доктрина реформ в России игнорировала культурные различия как несущественный фактор. Ударом по ядру ценностей России как цивилизации стала попытка придать конкуренции статус высшей ценности. Временами эта попытка выходила за разумные рамки. При этом интеллектуалы, которых власть привлекала для этой миссии, затруднялись даже определить, о чем идет речь. Пресса сообщала, не без сарказма: «Накануне выборов Президента РФ (в 2004 г.) два десятка видных экспертов и экономистов пытались ответить на вопрос: сможет ли воплотиться в жизнь предложение Владимира Путина – придать теме конкурентоспособности страны статус российской национальной идеи? Высказанные в ходе дискуссии позиции поразили разнообразием, а иногда наводили на мысль: а все ли хорошо понимают сам предмет разговора?»
Очевидно, что совместная деятельность и жизнь людей могут быть организованы без купли-продажи и конкуренции – об этом писал уже Гоббс. Существуют разные способы предоставления и материальных ценностей, и труда (дарение, кормление, взаимопомощь, совместная работа, прямой продуктообмен и т. д.). Существуют и типы хозяйства, причем весьма сложно организованного, при которых блага и усилия складываются, а не обмениваются – так, что все участники пользуются созданным сообща целым.
Подавление таких форм вызвало социальную катастрофу. Развивается она не слишком быстро в силу огромной прочности созданных в советское время систем жизнеобеспечения и устойчивости культуры людей, воспитанных русской литературой и советской школой. Однако на ряде направлений уже слышны тяжелые шаги Каменного гостя – приближение срывов и отказов больших систем.
Известно, что в СССР организацию ряда важнейших систем жизнеобеспечения взяло на себя государство (пример – ЖКХ). Блага, «производимые» этими системами, распределялись уравнительно – бесплатно или за небольшую плату. Реформаторы, следуя догмам неолиберализма, напротив, не признавали иного основания для права на жизнь, кроме платежеспособного спроса. Коррекция жестокой действительности допускается как социальная помощь «слабым». Е. Гайдар рассуждал так: «Либеральное видение мира отвергало право человека на получение общественной помощи. В свободной стране каждый сам выбирает свое будущее, несет ответственность за свои успехи и неудачи» [204].
Это противоречило фундаментальным свойствам «объекта реформирования». И антропология культуры России, несущая на себе отпечаток крестьянского общинного коммунизма, и русская православная философия исходили из представления, что бедность есть порождение несправедливости и потому она – зло. Надо особо подчеркнуть, что понимание бедности как зла, несправедливости, которую можно временно терпеть, но нельзя принимать как норму жизни, вовсе не является порождением советского строя и его идеологии. Напротив, советский строй – порождение этого взгляда на бедность.
Вот выдержка из старого дореволюционного российского учебника по гражданскому праву: «Юридическая возможность нищеты и голодной смерти в нашем нынешнем строе составляет вопиющее не только этическое, но и экономическое противоречие. Хозяйственная жизнь всех отдельных единиц при нынешней всеобщей сцепленности условий находится в теснейшей зависимости от правильного функционирования всего общественного организма. Каждый живет и дышит только благодаря наличности известной общественной атмосферы, вне которой никакое существование, никакое богатство немыслимы… За каждым должно быть признано то, что называется правом на существование… Дело идет не о милости, а о долге общества перед своими сочленами: каждый отдельный индивид должен получить право на свое существование… Конечно, осуществление права на существование представляет громадные трудности, но иного пути нет: растущая этическая невозможность мириться с тем, что рядом с нами наши собратья гибнут от голода, не будет давать нам покоя до тех пор, пока мы не признаем нашей общей солидарности и не возьмем на себя соответственной реальной обязанности» [205].
В этом разделе учебника, во-первых, отрицается способность рынка оценить реальный вклад каждого человека в жизнеобеспечение общества. Во-вторых, утверждается всеобщее право каждого на получение минимума жизненных благ на уравнительной основе – именно как право, а не милость. И это право в современном обществе должно быть обеспечено государством, а не благотворительностью.
Наконец, утверждается, что уравнительное предоставление минимума благ в условиях России начала XX века является не только этически обязательным, но и экономически целесообразным. В России реформаторы конца XX века, напротив, стали выбрасывать из общества бедных. Это был исторический выбор, сделанный без общественного диалога. Так был задан определенный вектор, и явного осознанного отказа от него до сих пор не произошло.
Послание Президента 2000 года гласит: «У нас нет другого выхода, кроме как сокращать избыточные социальные обязательства». В чем же избыточность социальных обязательств в России? Относительно чего они избыточны? Мусорные баки в Москве по нескольку раз в день перебираются людьми, еще недавно принадлежавшими к «среднему классу». Число этих людей таково, что они составляют социальную группу. Но ведь они – только видимый кончик проблемы.
В том же году, что и Послание, вышел Государственный доклад «О состоянии здоровья населения Российской федерации» (М., 2000). В нем сказано: «Непосредственными причинами ранних смертей является плохое, несбалансированное питание, ведущее к физиологическим изменениям и потере иммунитета, тяжелый стресс и недоступность медицинской помощи».
И при этом президент считает социальные обязательства государства избыточными и призывает их сокращать!
Возьмем крайнее явление. В результате реформ в России к 1996 г. образовалось «социальное дно», составляющее около 10 % городского населения или 11 млн. человек. В состав его входят нищие, бездомные, беспризорные дети. Отверженные выброшены из общества с поразительной жестокостью. О них не говорят, их проблемами занимается лишь МВД, в их защиту не проводятся демонстрации и пикеты. Их не считают ближними.
А как же социальные обязательства государства? Так, этим людям де факто отказано в праве на медицинскую помощь. Они не имеют полиса, поскольку не зарегистрированы по месту жительства. Ну и что? Лечите их просто как людей, а не квартиросъемщиков. Это их конституционное право, записанное в ст. 41 Конституции РФ. При этом практически все бездомные больны, их надо прежде всего лечить, класть в больницы. Больны и 70 % беспризорников – дети граждан России и сами будущие граждане.
Где в приоритетном Национальном проекте в области медицины раздел о лечении этих детей? Им не нужны томографы за миллион долларов, им нужна теплая постель, заботливый врач и антибиотики отечественного производства – но именно этих простых вещей им не дает нынешнее государство.
Половина бездомных – бывшие заключенные и беженцы. Что им делать? Они нарушают правила регистрации и уже поэтому выпадают из общества. В России около 3 млн. бездомных. Большинство их в прошлом были рабочими, но приватизация лишила их рабочих мест. Теперь среди бездомных наблюдается увеличение доли бывших служащих. 9 % бездомных России имеют высшее образование. Государство гордится высоким образовательным уровнем своего населения!
Государственная помощь столь ничтожна по масштабам, что это стало символом отношения к бедным. Депутат H.A. Нарочницкая сказала: «Мы должны из народонаселения стать нацией – единым организмом, в котором возобладает ощущение общности над всеми частными разногласиями». Вот вам частное разногласие: к концу 2003 г. в Москве действовало 2 «социальных гостиницы» и 6 «домов ночного пребывания», всего на 1600 мест – при наличии 30 тыс. официально учтенных бездомных. Зимой 2003 г. в Москве замерзло насмерть более 800 человек. Не успело в них возобладать ощущение общности.
Известно, что в доктрине реформ не было предусмотрено никаких мер для предотвращения крайней бедности и образования социального дна. Исследователи ВЦИОМ писали в 1995 г.: «Процессы формирования рыночных механизмов в сфере труда протекают весьма противоречиво, приобретая подчас уродливые формы. При этом не только не была выдвинута такая стратегическая задача нового этапа развития российского общества, как предупреждение бедности, но и не было сделано никаких шагов в направлении решения текущей задачи – преодоления крайних проявлений бедности» [206].
Можно предположить, что это было следствием «культурной бесчувственности» власти. Она игнорировала тот факт, что бедность и ее воздействие на общество – явления культуры. В разных цивилизациях они предстают по-разному. На Западе социальное дно сосуществует с благополучным большинством населения потому, что оно легитимировано социал-дарвинизмом, господствующим в сознании как благополучных, так и отверженных. Предполагать, что так же произойдет в России – ошибка, говорящая о том, что власть неадекватна стране.
В российском обществе бедность является социальной болезнью. Для ее лечения необходим рациональный подход – с установлением диагноза, выяснением причин и отягчающих обстоятельств, разумный выбор лекарственных средств и методов. Но если нет рационального представления о проблеме, то значит, не может быть и рационального плана ее разрешения.
В России сегодня даже нет языка, более или менее развитого понятийного аппарата, с помощью которого можно было бы описать и структурировать проблему бедности. Есть лишь расплывчатый, в большой мере мифологический образ, который дополняется метафорами, в зависимости от воображения и вкуса оратора. Соответственно, нет и более или менее достоверной «фотографии» нашей бедности, ее «карты».
Крайнее обеднение массы сограждан в России, тем более работающих и с высоким уровнем образования, есть святотатство. Оно отравляет все общество. Социальное дно в России не может сосуществовать с благополучной частью, оно ее станет пожирать. Люди из «придонья» будут непрерывно опускаться на дно, а люди дна будут быстро и непрерывно умирать.
Выше приводилось суждение Н.М. Римашевской: «В обществе действует эффективный механизм «всасывания» людей на «дно», главными составляющими которого являются методы проведения нынешних экономических реформ, безудержная деятельность криминальных структур и неспособность государства защитить своих граждан» [74].
Своей бесчувственностью в социальной политике власть создала большую угрозу, которая уже действует и перемалывает российское общество.
Без диалога и ясной программы, на базе которой возможен общественный договор и общие усилия, преодоление кризиса невозможно. Но первое условие такого договора – отказ от превращения России в джунгли конкуренции, от стравливания людей в звериной борьбе за выживание. И первый шаг – ограничение законов рынка в социальной сфере, поворот к восстановлению отношений государственного патернализма.

Продолжение следует.

0

19

Глава 16 АНОМИЯ В РОССИИ: ПОНЯТИЕ, ПРИЧИНЫ И ПРОЯВЛЕНИЯ

Мысленно мы осваиваем колоссальный кризис России как систему – рассматривая разные его «срезы». Его интегральную, многомерную рациональную модель сложить в уме пока трудно. С языком для описания образа этой катастрофы дело тоже обстоит плохо – страшно назвать вещи «своими именами», то есть, адекватными терминами. Мы наполняем термины из словаря западной социологии нашим содержанием. Поэтому почти все понятия, обозначаемые этими терминами, нуждаются в «незамкнутых» определениях, требуют большого числа содержательных примеров из реальности именно нашего кризиса.
Но главное в том, что описания частных аспектов кризиса будут неверны, если вырвать их из контекста, из общего поля – того превращения, которое происходит с человеком , с его мышлением, совестью, культурой.
В этой главе рассмотрим этот общий фон нашего кризиса, который можно назвать аномия России.
Аномия (букв, беззаконие, безнормность ) – это социальная и духовная патология, распад человеческих связей и дезорганизация общественных институтов, массовое девиантное и преступное поведение. Это состояние, при котором значительная часть общества сознательно нарушает известные нормы этики и права.
Э. Дюркгейм, вводя в социологию понятие аномии (1893 г.), видел в ней продукт разрушения солидарности традиционного общества при задержке формирования солидарности общества гражданского. Это пережил Запад в период становления буржуазного общества при трансформации общинного человека в свободного индивида. На материале американского общества середины XX века понятие аномии развил Р. Мертон – в очень актуальном для нынешней России аспекте.
Американский социолог Макайвер называет аномией «разрушение чувства принадлежности индивида к обществу». Он пишет: «Человек не сдерживается своими нравственными установками, для него не существует более никаких нравственных норм, а только несвязные побуждения, он потерял чувство преемственности, долга, ощущение существования других людей. Аномичный человек становится духовно стерильным, ответственным только перед собой. Он скептически относится к жизненным ценностям других. Его единственной религией становится философия отрицания. Он живет только непосредственными ощущениями, у него нет ни будущего, ни прошлого» (см. [207]).
Есть даже такое афористичное определение: «Аномия есть тенденция к социальной смерти; в своих крайних формах она означает смерть общества».
Такое состояние для кризисной России представляет собой исключительную угрозу. Люди в состоянии аномии равнодушны к судьбе целого, они пренебрегают своими гражданскими обязанностями, их не волнуют страдания целых групп их соотечественников, их не тянет принять участие в общем деле на благо страны. Снижается общий тонус политической жизни, размываются позиции и установка, падает легитимность государства.
От аномии человек защищен в устойчивом и сплоченном обществе. Атомизация общества, индивидуализм его членов, одиночество личности, противоречие между «навязанными» обществом потребностями и возможностями их удовлетворения – вот условия возникновения аномии. Целые социальные группы перестают чувствовать свою причастность к данному обществу, происходит их отчуждение, новые социальные нормы и ценности отвергаются членами этих групп. Неопределенность социального положения, утрата чувства солидарности ведут к нарастанию отклоняющегося и саморазрушительного поведения. Аномия – важная категория общей теории девиантного поведения.
В советское время понятие аномии применялось редко, представление о советском человеке было проникнуто верой в устойчивость его ценностной матрицы. Это представление о человеке у нас до сих пор сохранилось. Мы часто слышим рассуждения о «национальном характере», «русском менталитете», «соборности» и.т.п., а на деле пришли «Горбачев с Ельциным» – и быстро нейтрализовали и русский характер, и советский менталитет.
Последние десятилетия показали, что человек гораздо более пластичен, чем предполагала антропология модерна. Более того, в процессе быстрых социальных изменений происходит быстрое «переформатирование» ценностей, рациональности и образа действий больших масс людей. В России за последние двадцать лет они пришли в такое состояние разума и совести, что все общественные институты перестали выполнять свои привычные функции. Возникла система порочных кругов и лавинообразных процессов разрушения и деградации.
После ликвидации СССР в России, по мнению социологов, произошло лавинообразное нарастание аномии. Переломная точка–1993 год, когда в восприятии людей реформа явно зашла в тупик. Тот год социологи характеризуют как критический для российского сознания. «Пик социополитического кризиса вызвал сильнейшую аномию и отчуждение буквально от всех социогрупповых образований и в первую очередь от больших коллективных солидарностей».
Пусковым механизмом этого цепного процесса стала «культурная травма». Это понятие было введено в обиход польским социологом П. Штомпкой, который писал: «Травма появляется, когда происходит раскол, смещение, дезорганизация в упорядоченном, само собой разумеющемся мире. Влияние травмы на коллектив зависит от относительного уровня раскола с предшествующим порядком или с ожиданиями его сохранения… Травма может возникнуть на биологическом, демографическом уровне коллективности, проявляясь в виде биологической деградации населения, эпидемии, умственных отклонений, снижения уровня рождаемости и роста смертности, голода и так далее… Она может разрушить сложившиеся каналы социальных отношений, социальные системы, иерархию… Если происходит нарушение порядка, символы обретают значения, отличные от обычно означаемых. Ценности теряют ценность, требуют неосуществимых целей, нормы предписывают непригодное поведение, жесты и слова обозначают нечто, отличное от прежних значений. Верования отвергаются, вера подрывается, доверие исчезает, харизма терпит крах, идолы рушатся» [208].
Культурная травма – явление очень инерционное, оно может сохраняться и в следующем поколении и дает о себе знать, даже если положение внешне стабилизировалось. Поэтому для компенсации культурной травмы обществу требуется специальная программа реабилитации. Но ни о чем подобном в России сегодня и речи нет. Напротив, господствующее меньшинство непрерывно бередит людям раны, углубляя тем самым культурную травму.
Причины, порождающие аномию, являются социальными (а не личностными) и носят системный характер. Воздействие на сознание и поведение людей оказывают одновременно комплексы факторов, обладающие кооперативным эффектом. Поэтому можно принять, что проявления аномии будут мало зависеть от структуры конкретного потрясения, перенесенного конкретной общностью.
Другими словами, радикальные социальные изменения, несущие «свой смысл», наделяются дополнительным смыслом как ответ культуры той общности, которая испытала травму. В целях анализа мы можем прибегнуть к абстракции, выделяя, например, изменения в образе жизни (социальных правах, доступе к жизненным благам и пр.) и изменения в духовной сфере (оскорбление памяти, разрушение символов и пр.), но надо иметь в виду, что обе эти сферы связаны неразрывно. Приватизация завода для многих – не просто экономическое изменение, но и духовная травма, как не сводится к экономическим потерям ограбление в темном переулке.
Поэтому мы будем описывать травмирующие социальные изменения в России и результирующие проявления аномии, не пытаясь установить корреляции между социально-экономической и духовной сферами – чтобы не усложнять.
В социологической литературе гораздо большее внимания уделяется изменениям в образе жизни, даже, скорее, в экономической, материальной стороне жизнеустройства. Здесь мы будем в какой-то мере компенсировать этот перекос собственными соображениями о травмах в духовной сфере.
Вот взгляд извне, с обобщающей формулировкой. Вице-президент Международной социологической ассоциации М. Буравой пишет: «Невероятно глубокое разделение общества по имущественному положению повлекло за собой отчужденность. Разрушительной формой протеста стало пренебрежение к социальным нормам. В социальной структуре распадающегося общества возник значительный слой «отверженных» – люмпенизированных лиц, в общности которых процветают преступность, алкоголизм и наркомания» [209].
А вот взгляд из российской глубинки (Ивановская обл.): «Депрессивная экономика, низкий уровень жизни и высокая дифференциация доходов населения сильнее всего сказываются на представителях молодежной когорты, порождая у них глубокий «разрыв между нормативными притязаниями… и средствами их реализации», усиливая аномические тенденции и способствуя тем самым росту суицидальной активности в этой группе…
Бесконечные реформы, усиление бедности, рост безработицы, углубление социального неравенства и ослабление механизмов социального контроля, неизбежно ведут к деградации трудовых и семейных ценностей, распаду нравственных норм, разрушению социальных связей и дезинтеграции общественной системы. Массовые эксклюзии рождают у людей чувство беспомощности, изоляции, пустоты, создают ощущение ненужности и бессмысленности жизни. В результате теряется идентичность, растет фрустрация, утрачиваются жизненные цели и перспективы. Все это способствует углублению депрессивных состояний, стимулирует алкоголизацию и различные формы суицидального поведения. Общество, перестающее эффективно регулировать и контролировать повседневное поведение своих членов, начинает систематически генерировать самодеструктивные интенции» [210].
Наиболее прямо и жестко подходят к формулировке проблемы аномии социологи, изучающие девиантное и криминальное поведение. Один из таких социологов, В.В. Кривошеев, пишет: «Дезорганизация, дисфункциональность основных социальных институтов, патология социальных связей, взаимодействий в современном российском обществе, которые выражаются, в частности, в несокращающемся числе случаев девиантного и делинквентного поведения значительного количества индивидов, то есть все то, что со времен ЭДюркгейма определяется как аномия, фиксируется, постоянно анализируется представителями разных отраслей обществознания. Одни… полагают, что современное аномичное состояние общества – не более чем издержки переходного периода… Другие рассматривают происходящее с позиций катастрофизма… необратимости негативных процессов в обществе, его неотвратимой деградации.

На наш взгляд, [это] свидетельствует об определенной теоретической растерянности перед лицом крайне непростых и, безусловно, не встречавшихся прежде проблем, стоящих перед нынешним российским социумом, своего рода неготовности социального познания к сколь-нибудь полному, если уж не адекватному, их отражению» [211].
Здесь отмечено важное состояние нынешнего обществоведения – «неготовность социального познания» к пониманию конкретного явления современной российской аномии. Это непонимание надо срочно преодолевать.
В.В. Кривошеев исходит из классических представлений о причинах аномии – распада устойчивых связей между людьми под воздействием радикального изменения жизнеустройства и ценностной матрицы общества. Он пишет: «Несколько поколений людей формировались в духе коллективизма, едва ли не с первых лет жизни воспитывались с сознанием некоего долга перед другими, всем обществом…
Ныне общество все больше воспринимается индивидами как поле битвы за сугубо личные интересы. Переход к такому атомизированному обществу и определил своеобразие его аномии» [211].
Не углубляясь сильно, отметим методологическую трудность, присущую нашей теме – трудность измерения аномии. Само это понятие нежесткое, все параметры явления подвержены влиянию большого числа плохо определенных факторов. Следовательно, трудно найти индикаторы, пригодные для выражения количественной меры. Легче оценить масштаб аномии в динамике, через нарастание болезненных явлений. А главное, надо грубо взвешивать смысл качественных оценок.
В общем, социологи соглашаются в том, что аномия охватила большие массы людей во всех слоях общества. Видимо, обострения и спады превратились в колебательный процесс – после обострения люди как будто подают друг другу сигнал, что надо притормозить (это видно, например, по частоте и грубости нарушений правил дорожного движения – они происходят волнами). Но надо отдавать себе отчет в том, что наряду с углублением аномии непрерывно происходит восстановление общественной ткани и норм.
Р. Мертон на этот счет сказал так: «Вряд ли возможно, чтобы когда-то усвоенные культурные нормы игнорировались полностью. Что бы от них ни оставалось, они непременно будут вызывать внутреннюю напряженность и конфликтность, а также известную двойственность. Явному отвержению некогда усвоенных институциональных норм будет сопутствовать скрытое сохранение их эмоциональных составляющих. Чувство вины, ощущение греха и угрызения совести свойственны состоянию неисчезающего напряжения» [212].
Таким образом, несмотря на глубокую аномию, состояние российского общества следует считать «стабильно тяжелым» но стабильным. Общество пребывает в условиях динамического равновесия между процессами повреждения и восстановления, которое сдвигается то в одну, то в другую сторону.
Рассмотрим порождающие аномию факторы, начиная с мягких «средств массового поражения». Прежде всего, надо сказать о системе оскорбительных действий власти и политической элиты времен перестройки как особой стороне той культурной травмы, которая погрузила общество в аномию. Достоинство людей было оскорблено уже тем, что доктрина перестройки и реформы строилась на лжи. Элита реформаторов воспользовалась доверчивостью советских граждан, а после «победы» стала над этой доверчивостью издеваться.
По лестнице партийной иерархии стали продвигаться люди двуличные. Некоторые из них были талантливыми, другие посредственными, но важно, что они приняли нормы двоемыслия, что деформировало всю когнитивную структуру сознания гуманитарной элиты. Она впала в цинизм – особый тип аномии. Лжец теряет контроль над собой, как клептоман, ворующий у себя дома.
Ложью обосновывалась приватизация, которая стала небывалым в истории случаем теневого соглашения между бюрократией и преступным миром – две эти социальные группы поделили между собой промышленность России. Этот союз нанес по России колоссальный удар, и неизвестно еще, когда она его переболеет. Ложью были обещания власти не допустить безработицы в результате реформы.
Фактором дезинтеграции общества стали действия государства в сфере культуры. Нравственное чувство людей оскорбляла начатая еще во время перестройки кампания по внедрению в язык «ненормативной лексики» (мата). Его стали узаконивать в литературе и прессе, на эстраде и телевидении. Появление мата в публичном пространстве разъединяло людей, отравляло сознание. Для каждого средства языка есть своя ниша, оговоренная нравственными и эстетическими нормами. Разрушение этой системы вызывает тяжелую болезнь всего организма культуры. Опросы 2004 г. показали, что 80 % граждан считали использование мата на широкой аудитории недопустимым. Но ведь эта диверсия была частью культурной политики государства!
Культурное ядро общества разрушалось вестернизацией кинематографа. Мало того, что рынок проката был сдан Голливуду, по голливудским штампам стали сниматься отечественные фильмы. Культуролог, главный редактор журнала «Искусство кино» Д.Б. Дондурей писал: «Рейтинг фильмов, снятых в ельцинскую эпоху, т. е. после 1991 г., у советских граждан в 10–15 раз ниже, чем у выпущенных под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС. Созданная нашими режиссерами вторая реальность массовой публикой отвергается. Наши зрители сопротивляются той тысяче игровых лент «не для всех», которые были подготовлены в 90-е годы, герои которых по преимуществу преступники, наркоманы, инвалиды, проститутки, номенклатурная дрянь с отклонениями в поведении» [213].
Именно так, «тысяча игровых лент 90-х годов» продуцировала аномию, а противодействовали ей фильмы, «выпущенные под эгидой отдела пропаганды ЦК КПСС». То же самое – на радио, в телевидении, в театре. Опустошение культурной палитры, которое произвел «новый режим» за двадцать лет – национальная катастрофа. Это – механизм воспроизводства аномии.
Исследователи отмечали, что рост патологических социальных явлений обуславливается не только экономическими, но и культурными факторами, в частности, воздействием СМИ. Так, с начала перестройки они целенаправленно развращали молодежь. Социологи из МВД пишут: «Отдельные авторы взахлеб, с определенной долей зависти и даже восхищения, взяв за объект своих сочинений наиболее элитарную часть – валютных проституток, живописали их доходы, наряды, косметику и парфюмерию, украшения и драгоценности, квартиры и автомобили и проч., а также места их «работы», каковыми являются перворазрядные отели, рестораны и бары. Эти публикации вкупе с известными художественными и документальными фильмами создали красочный образ «гетер любви» и сделали им яркую рекламу, оставив в тени трагичный исход жизни героинь.
Массированный натиск подобной рекламы не мог остаться без последствий. Самое печальное, что она непосредственным образом воздействовала на несовершеннолетних девочек и молодых женщин. Примечательны результаты опросов школьниц в Ленинграде и Риге в 1988 г., согласно которым профессия валютной проститутки попала в десятку наиболее престижных, точнее – доходных профессий» [214].
Но ведь превращение телевидения и рекламы в генератор аномии – культурная политика государства!
Культурной диверсией стала и вестернизация потребностей, которая производит аномию буквально «по Мертону». Сначала молодежь, а потом и основную массу граждан втянули в «революцию притязаний», добились сдвига к принятию стереотипов западного общества потребления. Чтобы получить шанс на обладание вещами «как на Западе», надо было сломать многие нравственные и правовые ограничения. Это, по оценке Р. Мертона, и есть главный механизм аномии в рыночном обществе.
Способов углубить аномию и стравить расколотые части общества много. К ним, например, относится профанация праздников, которые вошли в жизнь подавляющего большинства общества и давно уже стали национальными. В России ведется настоящий штурм символического смысла праздников, которые были приняты и устоялись в массовом сознании советских людей. Кто-то придумал праздновать 7 ноября «годовщину военного парада 7 ноября 1941 года». Парад в честь годовщины парада ! А в честь чего был тот парад, говорить нельзя. Такие вещи даром не проходят, они генерируют аномию.
Уход государства от выполнения сплачивающей функции, ценностный конфликт с большинством населения разрывают узы «горизонтального товарищества» и углубляют аномию. Это – фундаментальная угроза для России.
Особой общностью, которой была нанесена и продолжает наноситься глубокая культурная травма, является «советский человек». Численность этой группы определить трудно, но она составляет большинство населения, независимо от идеологических (даже антисоветских) установок отдельных ее частей. Скорее всего, со временем эта численность сокращается из-за выбытия старших возрастов, хотя этот тезис дискуссионный – судя по ряду признаков, «либеральная» молодежь, взрослея и создавая семьи, вновь осваивает «советские ценности».
С 1989 г. ВЦИОМ под руководством Ю.А. Левады вел наблюдение за тем, как изменялся в ходе реформы советский человек. В заключительной четвертой лекции об этом исследовании, 15 апреля 2004 г., Ю.А. Левада говорит: «Работа, которую мы начали делать 15 лет назад, – проект под названием «Человек советский» – последовательность эмпирических опросных исследований, повторяя примерно один и тот же набор вопросов раз в пять лет… Было у нас предположение, что мы, как страна, как общество, вступаем в совершенно новую реальность, и человек у нас становится иным… Оказалось, что это наивно… Мы начали думать, что, собственно, человек, которого мы условно обозвали «советским», никуда от нас не делся… И люди нам, кстати, отвечали и сейчас отвечают, что они то ли постоянно, то ли иногда, чувствуют себя людьми советскими. И рамки мышления, желаний, интересов почти не выходят за те рамки, которые были даже не в конце, а где-нибудь в середине последней советской фазы. У нас сейчас половина людей говорит, что лучше было бы ничего не трогать, не приходил бы никакой злодей Горбачев, и жили бы, и жили» [215].

Итак, «советский человек никуда от нас не делся». Он просто «ушел в катакомбы». Там он подвергается жесткой идеологической обработке, часто с примесью культурного садизма. Любой тип, выходящий на трибуну или к телекамере с антисоветским сообщением, получает какой-то бонус. Антисоветская риторика узаконена как желательная, что и обеспечивает непрерывность «молекулярной агрессии» в массовое сознание населения.
В антисоветском мышлении уже с 60-х годов стало созревать отношение к трудящимся как «иждивенцам и паразитам» – чудовищный выверт элитарного сознания. Возникла идея «наказать паразитов» безработицей, а значит, голодом и страхом. Но открыто об этом стали говорить во время перестройки. Близкий к Горбачеву экономист Н.П. Шмелев писал: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, – очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности» [216].
Власть и сейчас настойчиво представляет «патерналистские настроения» большинства граждан России как иждивенчество. Это – нелепая и оскорбительная установка. Она дополнила социальный конфликт мировоззренческим, ведущим к разделению населения и государства как враждебных этических систем. Непрерывные попреки власти и угрозы «прекратить государственный патернализм» уже не оскорбляют, а озлобляют людей и вызывают холодное презрение.
В сентябре 2008 г. Институт социологии РАН совместно с фондом им. Ф. Эберта провел исследование фобий и страхов в массовом сознании населения России. Выводы таковы: «Лидером негативно окрашенного чувства стало чувство несправедливости происходящего вокруг» [48]. Здесь сказано о той травме, которую реформа нанесла в духовной сфере. Массу людей оскорбила несправедливость.
Если делать скидку на то волнение, с которым социологи формулируют свои выводы из исследований социального самочувствия разных социальных и гендерных групп, то массив статей «СОЦИСа» за 1990–2010 гг. можно принять за выражение экспертного мнения большого научного сообщества. Важным измерением этого коллективного мнения служит и длинный временной ряд – динамика оценок за все время реформы. В этих оценках сообщество социологов России практически единодушно. Статьи различаются лишь в степени политкорректности формулировок. Как было сказано, подавляющее большинство авторов в качестве основной причины аномии называют социально-экономические потрясения и обеднение большой части населения. Часто указываются также чувство несправедливости происходящего и невозможность повлиять на ход событий.
В массиве социологических исследований дается описание широкого спектра проявлений аномии, от самых мягких – конформизма и мимикрии до немотивированных убийств и самоубийств. Эти проявления начались на ранних стадиях реформы, и российские социологи были к ним не готовы [87] .
Большое число работ посвящено специфическим формам аномии в молодежной среде. Сравнение динамики установок студентов за 1997–2007 гг. указывает на углубление этой болезни в их среде. Но самыми незащищенными перед волной аномии оказываются дети и подростки. Они тяжело переживают бедствие, постигшее их родителей.
В 1994 г. социологи исследовали состояние сознания школьников Екатеринбурга двух возрастных категорий: 8–12 и 13–16 лет. Выводы авторов таковы: «Ребята остро чувствуют социальную подоплеку всего происходящего. Так, среди причин, вызвавших появление нищих и бездомных людей в современных больших городах, они называют массовое сокращение на производстве, невозможность найти работу, высокий уровень цен… Дети школьного возраста полагают, что жизнь современного россиянина наполнена страхами за свое будущее: люди боятся быть убитыми на улице или в подъезде, боятся быть ограбленными. Среди страхов взрослых людей называют и угрозу увольнения, страх перед повышением цен…
Сами дети также погружены в атмосферу страха. На первом месте у них стоит страх смерти: «Боюсь, что не доживу до 20 лет», «Мне кажется, что я никогда не стану взрослым – меня убьют»… Российские дети живут в атмосфере повышенной тревожности и испытывают недостаток добра» [217].
Как показал ход реформы, для большинства обедневших семей их нисходящая социальная мобильность оказалась необратимой. Сильнее всего это ударило по детям – произошла их сегрегация от благополучных слоев общества. В 2004 г. социологи делают такой вывод (выделение авторов): « Прогрессивное сужение социальных возможностей для наиболее депривированных групп, начнет в скором времени вести к активному процессу воспроизводства российской бедности, резкому ограничению возможностей для детей из бедных семей добиться в жизни того же, что и большинство их сверстников из иных социальных слоев » [218].
Целые контингенты детей и подростков оказываются беспризорными или безнадзорными, лишившись всякой защиты от преступных посягательств и втягивания их самих в преступную среду. Без защиты семьи и государства большое число подростков гибнет от травм, насилия и душевных кризисов. В исследовании причин подростковой смертности сказано: «В последние 5 лет смертность российских подростков в возрасте 15–19 лет… в 3–5 раз выше, чем в большинстве стран Европейского региона. Главной причиной смертей являются травмы и отравления (74,4 % в 2008 г.).
Реальные масштабы подростковой смертности от травм и отравлений заметно превышают ее официально объявленный уровень за счет неточно обозначенных состояний, маскирующих внешние причины, а также сердечно-сосудистых заболеваний, с латентной смертностью наркоманов. Реальные масштабы смертности от убийств, суицидов и отравлений существенно выше официально объявленных за счет повреждений с неопределенными намерениями…
По уровню самоубийств среди подростков Россия на первом месте в мире – средний показатель самоубийств среди населения подросткового возраста более чем в 3 раза превышает средний показатель в мире. И эти цифры не учитывают попыток к самоубийству» [219].
Вообще, смертность от внешних причин (особенно от травм и отравлений) достигла в России очень больших размеров. Вот выводы одного из диссертационных исследований: «Смертность от травм и отравлений может выступать маркером развития социальной ситуации в стране. В России… возобладали негативные тенденции, вследствие чего уровни травматической смертности российских мужчин в настоящее время более чем вчетверо выше, чем во Франции и США, и более чем в 8 раз выше, чем в Великобритании» [220].
Об инерционности аномии говорят сообщения самого последнего времени, в которых дается обзор за ряд лет. Авторы обращают внимание на то, что даже в годы заметного улучшения экономического положения страны и роста доходов зажиточных групп населения степень проявления аномии снижалась незначительно.
Крушение устоявшихся идеалов, потеря чувства собственного достоинства, оскорбительные жестокость и хамство сильных… Наиболее остро эта проблема ощущается в молодежной среде.
Приведем недавнюю (2010 г.) оценку состояния молодежи: «Для установок значительной части молодежи характерен нормативный релятивизм – готовность молодых людей преступить социальные нормы, если того потребуют их личные интересы и устремления… Обычно такая стратегия реализуется вследствие гиперболизации конфликта с окружением, его переноса на социум в целом. При этом конфликт, который может иметь различные источники, приобретает в сознании субъекта ценностно-ролевой характер и, как следствие этого, ярко выраженную тенденцию к эскалации» [221].
Вот как В.А. Иванова и В.Н. Шубкин характеризуют мнение респондентов в 1999 и 2003 гг.: «Наибольшее число опрашиваемых в 1999 г. назвали среди самых вероятных [угроз] социально-экономические потрясения и проблемы, связанные с общим ощущением бесправия – снижение жизненного уровня, обнищание (71 %), беззаконие (63 %), безработица (60 %), криминализация (66 %), коррупция (58 %)…
Усиливается ориентация на готовность к социальному выживанию по принципу «каждый за себя, один Бог за всех». 30 % считают, что даже семья, близкое окружение не сможет предоставить им средств защиты, адекватных угрожающим им опасностям, то есть, чувствуют себя абсолютно незащищенными перед угрозами катастроф. Анализ проблемы страхов россиян позволяет говорить о глубокой дезинтеграции российского общества» [222].
Дезинтеграция общества, распад человеческих связей с сохранением только семей и малых групп, – это и есть выражение и следствие аномии. Примерно так же описывает «состояние массовой фрустрации» В.Э. Бойков в 2004 г.: «Согласно опроса 2003 г. 73,2 % респондентов в той или мной степени испытывают страх в связи с тем, что их будущее может оказаться далеко не безоблачным; 74,6 % – опасаются потерять все нажитое и еще 10,4 % заявили, что им уже нечего терять; 81,7 % – не планируют свою жизнь или планируют ее не более чем на один год; 67,4 % – считают, что они совсем не застрахованы от экономических кризисов, которые опускают их в пучину бедности» [51].
В России возникла массовая бедность, которая институционализовалась – стала необратимой. Более того, в большом числе статей делается тревожное предупреждение о том, что в последнее десятилетие рост средних доходов населения сопровождался относительным и даже абсолютным ухудшением положения бедной части общества. Это происходило из-за массового ухудшения здоровья этой части населения, а также из-за критического износа материальных условий жизни, унаследованных от советского времени.

Можно привести такой вывод: «Хотя в условиях благоприятной экономической конъюнктуры за последние шесть лет уровень благосостояния российского населения в целом вырос, положение всех социально-демографических групп, находящихся в зоне высокого риска бедности и малообеспеченности, относительно ухудшилось, а некоторых (неполные семьи, домохозяйства пенсионеров и т. д.) резко упало» [18].
Крайняя степень депривации – бездомность.
И вот выводы социологов: «Всплеск бездомности – прямое следствие разгула рыночной стихии, «дикого» капитализма. Ряды бездомных пополняются за счет снижения уровня жизни большей части населения и хронической нехватки средств для оплаты коммунальных услуг… Бездомность как социальная болезнь приобретает характер хронический. Процент не имеющих жилья по всем показателям из года в год остается практически неизменным, а потому позволяет говорить о формировании в России своеобразного «класса» людей, не имеющего крыши над головой и жизненных перспектив. Основной «возможностью» для прекращения бездомного существования становится, как правило, смерть или убийство» [93].
Общество терпит тот факт, что крайне обедневшая часть населения лишена жизненно важных социальных прав, и в этой нравственной и правовой норме аномия российского общества тотальна. Ведь формулировки социологов абсолютно ясны и понятны: « Боязнь потерять здоровье, невозможность получить медицинскую помощь даже при острой необходимости составляют основу жизненных страхов и опасений подавляющего большинства бедных » [218].
Своей бесчувственностью в социальной политике власть вкупе с «бизнесом» создали предпосылки для аномии, которая перемалывает российское общество.
Социальным фактом стало глумление «социальной базы» реформ над тем большинством, которое в ходе реформ было обобрано. Это глумление происходит при благожелательном попустительстве государства (часто с использованием государственных СМИ). Это – механизм воспроизводства аномии.
Совокупность всех этих социальных изменений породила массовый пессимизм – предпосылку аномии. Начатые в 80-е годы и продолжаются в настоящее время исследования социального самочувствия обнаружили, по словам авторов, «мощную доминанту пессимизма в восприятии будущего России».
Важное массовое проявление аномии – короткие жизненные циклы. В.В. Кривошеев пишет: «Социальное беспокойство, страхи и опасения людей за достигнутый уровень благополучия субъективно не позволяют людям удлинять видение своих жизненных перспектив. Известно, например, что ныне, как и в середине 1990-х годов, почти три четверти россиян обеспокоены одним: как обеспечить свою жизнь в ближайшем году.
Короткие жизненные проекты – это не только субъективная рассчитанность людьми жизненных планов на непродолжительное физическое время, но и сокращение конкретной продолжительности «социальных жизней» человека, причем сокращение намеренное, хотя и связанное со всеми объективными процессами, которые идут в обществе. Такое сокращение пребывания человека в определенном состоянии («социальная жизнь» как конкретное состояние) приводит к релятивности его взглядов, оценок, отношении к нормам и ценностям. Поэтому короткие жизненные проекты и мыслятся нами как реальное проявление аномии современного общества…
В состоянии социальной катастрофы особенно сильно сказалось сокращение длительности жизненных проектов на молодом поколении… В условиях, когда едва ли не интуитивно все большее число молодых людей понимало и понимает, что они навсегда отрезаны от качественного жилья, образования, отдыха, других благ, многие из них стали ориентироваться на жизнь социального дна, изгоев социума. Поэтому-то и фиксируются короткие жизненные проекты молодых» [223].
Одно только это проявление аномии блокирует возможность выработки консолидирующего проекта выхода из кризиса – люди не хотят думать о будущем. Любые программы политиков повисают в воздухе, ими практически никто не интересуется, поскольку большинство людей живет в коротком времени, они – временщики.
В.В. Кривошеев поясняет: «Поэтому-то и фиксируются короткие жизненные проекты молодых: наркоману бесполезно внушать, что до 30 лет доживает редкий из наркозависимых людей. Ведь больше жить ему просто не надо, он не видит, не может увидеть перспектив для себя в этой жизни. Не случайно, как свидетельствуют оценки экспертов, по сравнению с 1990 г. в 2002 г. число больных наркоманией в России возросло в 10 раз и достигло более 2 млн. человек. Молодому человеку, который чрезмерно потребляет спиртное, можно сказать, уже спивается, также бессмысленно говорить о жизненных перспективах, «открытости всех дорог». По данным Комитета по безопасности Государственной Думы в 2007 г. в стране было зафиксировано 65 тыс. алкоголиков, чей возраст не превышал 15 лет.
Укорачивание жизненных планов затрудняет внутрипоколенное общение, разрушает возможность объединения генераций людей вокруг неких немногих, но весьма важных общих базовых ценностей и установок. Естественно, дистанция между поколениями была и будет всегда. И все же обвальное крушение прежних ценностных предпочтений в начале 1990-х годов вызвало рост отчуждения между поколениями и даже внутри них…
Итак, есть все основания утверждать, что в основе современной дезорганизации российского общества лежит переход к коротким жизненным проектам, что и вызывает аномичное состояние социума, блокирует многие предпринимаемые меры по усилению управляемостью социальными процессами, преодолению тяжелых последствий 1990-х годов» [223].
Но крайнее выражение аномии – рост преступности (особенно с применением насилия) и числа самоубийств. Положение, несмотря на очень благоприятную экономическую конъюнктуру 2000–2008 годов, тяжелое. В 1987 г., последний год перед реформой, в РСФСР от убийств погибло 11,3 тыс. человек (с учетом смерти от ран и травм) и произошло 33,8 тыс. грабежей и разбоев. В 2006 г. от преступных посягательств погибло 61,4 тыс. человек и получили тяжкий вред здоровью 57 тыс., а число грабежей и разбоев достигло 417 тыс. Число таких преступлений, видимо, стабилизируется на высоких уровнях. В 2007 г. от преступных посягательств погибло 54 тыс. человек, получили тяжкий вред здоровью 52,9 тыс., зарегистрировано 340 тыс. грабежей и разбоев. Число тяжких и особо тяжких преступлений много лет колебалось на уровне 1,8 млн. в год (к тому же сильно сократилась доля тех преступлений, что регистрируются и тем более раскрываются).
Это значит, что официально примерно в 5 % семей в России ежегодно кто-то становится жертвой тяжкого или особо тяжкого преступления! А сколько еще близких им людей переживают эту драму. Сколько миллионов живут с изломанной душой преступника, причинившего страшное зло невинным людям! Только в местах заключения ежегодно пребывает около миллиона человек (в 2008 г. 888 тыс.). Таким образом, жертвы преступности, включая саму вовлеченную в нее молодежь, ежегодно исчисляются миллионами – и это только начало раскручивания страшного маховика [88] . Начинает накатывать вал наркомании, который скоро сам начнет себя питать – и остановить его будет очень трудно.
Главной причиной всплеска преступности стали социальные и культурные изменения в ходе трансформации общества. В этом В.В. Кривошеев видит необычность воздействия реформы: «Специфика аномии российского общества состоит в его небывалой криминальной насыщенности… Криминализация общества – это такая форма аномии, когда исчезает сама возможность различения социально позитивного и негативного поведения, действия…
Криминализация на поведенческом уровне выражается и в ускоренной подготовке резерва преступного мира, что связывается нами с все большим вовлечением в антисоциальные действия молодежи, подростков…
Роль среднего класса в наших условиях фактически играют определенные группы преступного социального мира. Традиционные группы, из которых складывается средний слой (массовая интеллигенция, верхние слои других групп наемного труда и т. д.), в российском обществе ни по своему статусному, ни по своему материальному положению не могут претендовать на позицию в нем» [211].
Аномия – это удел не только обездоленных и обедневших. Культурная травма поразила все общество, хотя и в разных формах. Однако аномия представителей высшего среднего класса и богатых исследуется как особый феномен. Для ее проявления предложен термин парааномия. С.А. Кравченко считает даже, что ее изучение позволяет обосновать новую социологическую парадигму – настолько важные явления обнаруживаются при этой разновидности аномии. Эту разновидность он называет играизацией.
С.А. Кравченко пишет: «Играизация представляет собой внедрение принципов игры, эвристических элементов в прагматические жизненные стратегии, что позволяет формироваться новому типу социальной адаптации в условиях парааномии. В отличие от классической аномии, новых форм социальной патологии, возникших как результат «конкретного сочетания сил аномии и развития», параномия предполагает стирание принципиальных различий между объективной и субъективной реальностью, нарушение целостного мира смыслов, размывание идентичностей, культурных целей и, соответственно, институциональных средств их достижения» [29].
Возникновение этой новой формы аномии С.А. Кравченко связывает с кризисом современного индустриального общества (модерна) и его травмирующей трансформацией в постиндустриальное общество. Это переход сопровождается резким усложнением общественных структур и процессов, что усиливает культурную травму, которую испытывают предприниматели и менеджеры высшего звена, а также молодая элитарная интеллигенция.
Дело в том, что на культурную травму как следствие резкого слома социального и культурного жизнеустройства, испытываемую российским обществом, наложилось травматизирующее столкновение постмодерна с культурой советского индустриального общества. Это породило новые, необычные процессы (к ним относят беспрецедентное возрастание сложности социокультурных структур, утрату гомогенности и стабильности групп, возникновение непредсказуемых флуктуаций).

С.А. Кравченко пишет: «Одной из коллективных реакций (при этом весьма существенной) на эти жизненные новации становится играизация… Используя терминологию Ж. Бодрийяра, можно сказать, что парааномия – это мир симулякров и симуляций , мир, в котором уничтожается соотнесенность знаков и слов с истинным положением дел. При этом общественная жизнь в целом все более приобретает хаотическое содержание, находящееся в процессе самоорганизации… Парааномия возникает, когда начинает размываться само представление о нормативности и девиации. Она – естественное состояние общества постмодерна. В этом направлении, нравится нам это или нет, развивается и российское общество» [29].
С.А. Кравченко описывает проявления парааномии в политике, финансовой деятельности, управлении, СМИ, искусстве. Известные нам патологии этих сфер хорошо укладываются в предложенную им модель. Можно сказать, что речь идет об аномии элитарных слоев, но эта аномалия сильно воздействует на общество в целом. В частности, эту форму аномии С.А. Кравченко считает во многом ответственной за те регрессивные явления в культуре, о которых мы говорили в других главах и которые подробно описаны в социологической литературе последних двадцати лет [89] .
Он пишет: «Межличностные связи освобождаются от зависимости внешних факторов – традиций, родства, материального обеспечения… Под влиянием симулякров и симуляций в играизированном обществе стираются различия между китчем и высоким искусством… В итоге современные россияне входят в культурный мир, в котором китч и высокие эстетические ценности трудно различить. Интимность, секс и сексуальность также оказались подвержены играизации… Российские уличные и газетные рекламы предлагают круглосуточный досуг, стриптиз, сексуальные релаксации на любой вкус…
Играизации сопутствует регрессия – переход к более низким, упрощенно-примитивным социальным действиям, что так или иначе способствует воспроизводству деструктивности. Регрессия может проявляться в самых различных формах – увеличении потребления алкоголя, табачных изделий, наркотиков, а также в том, что люди испытывают тягу к социальным действиям, связанным с повышенными рисками и мистикой… Словом, совершают массу действий с явно иррациональным компонентом…
Возникает социальный тип авантюриста, движимый жаждой игровой страсти, успеха любой ценой. Вместе с тем, многие люди начинают ощущать себя марионетками. Есть опасение, что авантюристский и марионеточный типы людей могут распространяться в России как прямое следствие играизации. Индивид практически утрачивает внешние опоры, детерминирующие его поведение (авторитет, традиции, веру). Возникает дезориентированность, источник которой – разрыв преемственности, а также социальных и культурных традиций. В результате неуверенность, тревога становятся спутником жизни играизированного индивида, а субъективные кризисы, безрассудства, проявления деструктивности превращаются чуть ли не в норму.
Для играизированной ментальности характерен невиданный ранее индивидуализм, нравственная и моральная всеядность. Исчезает такое явление, как универсальная, общая для всех мораль. Соответственно, индивиды перестают быть плохими или хорошими, они становятся «морально амбивалентными».
Прошлый опыт мало значит для играизации. Ныне играизация в нашей стране не встречает серьезного противодействия – распространяются ее наиболее антигуманные формы, поощряющие социальную безответственность по принципу «после нас – хоть потоп», жажду легкой наживы. Разумеется, индивиды с играизированной ментальностью не приемлют долгосрочной стратегии развития общества» [90] [там же].
Аномия как состояние сознания и всей духовной сферы больших масс населения на всех этажах социальной иерархии – тяжелая национальная болезнь. Подрывая всякую возможность рационального общественного диалога и преемственности поколений, она уже стала фундаментальным ограничением любых проектов восстановления и развития.
Эта общая беда должна стать одним из приоритетных пунктов в национальной повестке дня. Культурная травма реформ и порожденная ими аномия не вылечиваются сами собой, эти повреждения вошли в режим самовоспроизводства, разрушающий любые зародыши нового порядка в хаосе наших реформ. Избавиться от этой патологии можно только через большой национальный проект и государственную программу лечения и реабилитации общества.

Продолжение следует.

0

20

Глава 17 КРИЗИС ЛЕГИТИМНОСТИ

Кризис, в который втянулась Россия в конце XX века, называют системным. Это значит, что повреждены все системы страны, она больна. Едва ли не главная опасность, порожденная болезнью – возможный распад страны и почти полная утрата суверенитета ее осколками.
Нынешняя Россия (РФ) – система переходная, в неустойчивом равновесии. В ней сегодня одновременно идут процессы распада и укрепления. Куда качнутся весы – зависит и от власти, и от всех нас. Главным фактором здесь является легитимность государственной власти. Самая непосредственная угроза для России как раз и заключается в том, что утрата легитимности может достичь критической, пороговой точки, за которой начнется лавинообразный процесс разрушения власти.
В эти моменты возникает опасность свержения самой власти и глубокого изменения типа государственности. Это совсем не то же самое, что «дворцовые перевороты». При наличии противоречий внутри самой правящей верхушки иногда возникают нештатные ситуации и замена одной группировки на другую (как например, при снятии Н.С. Хрущева в СССР в 1964 г.), но они практически не затрагивают общества. Проблема возникает, когда «правящие силы» решают целиком заменить властную команду на другую, с иной программой, более подходящей этим «правящим силам».
Когда смена этой команды мало затрагивает интересы конфликтующих сил, так что удается найти компромисс, она проходит гладко. Особенно легко это происходит в президентских республиках, ибо с одним человеком можно договориться или его можно запугать. Для его замены не требуется дорогостоящих операций типа «революции». Впрочем, при современных технологиях и революции производятся за сравнительно небольшую цену, а эффект дают большой (как это мы видели в Грузии, на Украине или в Ливии).
Стабильность власти не может быть обеспечена только средствами принуждения (в том числе с помощью насилия), для нее необходима вера в законность власти. Никколо Макиавелли – политик и мыслитель Возрождения (XV–XVI века) – первым из теоретиков государства заявил, что власть держится на силе и согласии (эта концепция получила название «макиавеллиевский кентавр»). Отсюда вытекает, что «Государь» должен непрерывно вести особую работу по завоеванию и удержанию активного благожелательного согласия подданных.
Прежде всего, уточним понятия. Легитимность как условие устойчивости власти – это совсем не то же самое, что ее законность (легальность), т. е. формальное соответствие законам страны. Формально законная власть еще должна приобрести легитимность, обеспечить свою легитимизацию, то есть «превращение власти в авторитет ».
Эта проблема возникла в Новое время ( модерн ), в процессе становления гражданского общества и национального государства. В традиционном обществе власть монарха формально легитимировала Церковь, уполномоченная толковать Божественное Откровение. Она удостоверяла статус короля как «помазанника Божия», и большую роль в признании его власти играла вера, а аргументы, идущие от разума, даже признавались неуместными. Впрочем, а рациональный расчет подсказывал, что стабильность этого порядка в том обществе была большой ценностью – периодические смуты это наглядно подтверждали. После них население начинало даже любить ту силу, которая была способна восстановить государственную власть и порядок.
Как же определяют, в двух словах, суть легитимности ведущие ученые в этой области? Примерно так: легитимность – это убежденность большинства общества в том, что данная власть действует во благо народу и обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности. Такую власть уважают (разумом), а многие и любят (сердцем), хотя при всякой власти у каждого отдельного человека есть основания для недовольства и обид.
Вполне законная власть, утратив авторитет, теряет свою легитимность и становится бессильной. Если на политической арене есть конкурент, он эту законную, но бессильную власть устраняет без труда. Так произошло в феврале 1917 г. с российской монархией, так же произошло в октябре 1917 г. с Временным правительством. Никого тогда не волновал вопрос законности его формирования – оно не завоевало авторитета и не приобрело легитимности. Его попросили «очистить помещение», и в тот вечер даже театры в Петрограде не прервали спектаклей (уже потом Эйзенштейн снял героический фильм – матросы, ворота, стрельба). На наших глазах за три года утратил легитимность режим Горбачева – и три человека собрались где-то в лесу и ликвидировали СССР.
Наоборот, власть, завоевавшая авторитет и ставшая легитимной, тем самым приобретает и законность – она уже не нуждается в формальном обосновании. О «незаконности» власти (например, советской) начинают говорить именно тогда, когда она утрачивает авторитет, а до этого такие разговоры показались бы просто странными.
Вернемся в прошлое и вспомним, как завоевала легитимность советская власть (как теперь говорят, в результате «октябрьского переворота»).
Еще родители ныне живущих стариков пережили русскую революцию и многое рассказали детям, много воспоминаний осталось и в текстах. Тогда в Гражданской войне погибло очень много людей (с вескими доводами говорят о 12 миллионах человек). Подавляющее большинство (более 9/10) погибли не от «красной» или «белой» пули, а от тифа, от хаоса, от слома жизнеустройства. Прежде всего, от слома государства и хозяйства. Развал государства как силы, охраняющей право и порядок, выпустил на волю демона «молекулярной войны» – взаимоистребления банд, групп, соседских дворов без всякой связи с каким-то политическим проектом.

Когда читаешь документы того времени, дневники и наблюдения, то получается, что масса обывателей перешла на сторону красных потому, что они сумели остановить, обуздать революцию и реставрировать государство. Это настолько не вяжется с официальной историей, что вывод кажется невероятным. «Государственный» инстинкт, которым не обладали либералы, проявился у Советов сразу. В первые же дни Февральской революции была ликвидирована полиция, из тюрьмы выпущены уголовники, и город жил под страхом массовых грабежей. Временное правительство создало милицию из студентов-добровольцев, а Совет – милицию из рабочих, фабрично-заводские комитеты обязаны были отрядить в милицию каждого десятого рабочего. Было очевидно, что основную работу по наведению порядка выполнила рабочая милиция – орган Совета.
Для населения важным был тот факт, что большевики смогли установить в Красной Армии более строгую дисциплину, чем в Белой. В Красной Армии была гибкая система воспитания бойцов и действовал принцип круговой поруки (общей ответственности подразделения за проступки красноармейца, особенно в отношении населения). Белая армия не имела для этого ни сил, ни идей, ни морального авторитета – дисциплинарные механизмы старой армии перестали действовать. М.М. Пришвин, мечтавший о приходе белых, 4 июня 1920 г. записал в дневнике: «Рассказывал вернувшийся пленник белых о бесчинствах, творившихся в армии Деникина, и всех нас охватило чувство радости, что мы просидели у красных».
М.М. Пришвин был противником большевиков, но либералом. А вот свидетельство человека правых взглядов (близкого к октябристам) – A.B. Бабина (в эмиграции Алексис Бабине). В 1988 г. в Англии вышел его «Дневник русской гражданской войны. Алексис Бабине в Саратове. 1917–1922». Он пишет о бытовой стороне гражданской войны, вплоть до подсчета орудийных выстрелов и пулеметных очередей. Из его дневников становятся ясны масштабы «стихийного» насилия в обстановке хаоса, агонии старой государственности. Рецензенты книги отмечают: «Разумеется, автор не смог скрыть своих политических симпатий. Они не на стороне большевиков… Но, странное дело, Бабин отмечает и оказываемую им поддержку со стороны «добропорядочных» граждан Саратова накануне перехода власти к Советам и неожиданные симпатии к новым правителям со стороны «ультраконсервативной» университетской профессуры».
Да, у множества «ультраконсервативных» буржуа и профессоров инстинкт жизни пересиливал их классовую ненависть. H.A. Бердяев писал: «России грозила полная анархия, анархический распад, он был остановлен коммунистической диктатурой, которая нашла лозунги, которым народ согласился подчиниться». Даже крестьяне, которые испытывали тяготы продразверстки, поддерживали красных. По мнению американского историка продразверстки Л.Т. Ли, только большевики смогли создать работоспособный аппарат продовольственного снабжения и тем укрепили свою власть. Более того, вопреки созданному нашими демократами ложному представлению, продразверстка (из которой, а не вопреки которой вырос и продналог), укрепила авторитет большевиков и среди крестьян. Крестьяне, как пишет Л.Т. Ли (1990), «поняли, что политическая реконструкция [восстановление государства] – это главное, что необходимо для прекращения смутного времени, и что большевики – это единственный серьезный претендент на суверенную власть».
Угроза новой смуты, созданная внутрипартийным расколом в 20-е годы после смерти Ленина, заставила массы поддержать (и «полюбить») Сталина, который эту угрозу устранил жестокими средствами. За что люди ценили Путина? За то, что он подморозил разгул «лихих 90-х», завел Великий поход ельцинизма в бюрократическое болото и даже как будто загнал часть расплодившихся бесов в бутылки. Болезнь не вылечили, но температуру слегка сбили, и это немало – мы получили резерв времени, есть шанс, что и врач прибудет.
КУЛЬТУРНАЯ ГЕГЕМОНИЯ ВЛАСТИ И КРИЗИС ЛЕГИТИМНОСТИ
Выше был приведен постулат Макиавелли, согласно которому государство стоит на силе и согласии. Положение, при котором достигнут достаточный уровень согласия граждан с властью, Антонио Грамши называет культурной гегемонией. По его словам, «государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения». Таким образом, принуждение – лишь броня гораздо более фундаментального содержимого. Более того, гегемония предполагает не просто согласие, но благожелательное (активное) согласие, при котором граждане желают того, что требуется власти (шире – господствующему классу). Грамши дает такое определение: «Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых».
Если главная сила государства и основа власти – гегемония, то вопрос стабильности политического порядка и, напротив, условия его слома (революции) сводится к тому, как достигается или подрывается гегемония. Кто в этом процессе является главным агентом? Каковы «технологии» процесса? Гегемония – не застывшее, однажды достигнутое состояние, а динамичный, непрерывный процесс. Ее надо непрерывно обновлять и завоевывать.
Гегемония опирается на « культурное ядро » общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка.
Для подрыва гегемонии надо воздействовать не на теории противника и не на главные идеологические устои власти, а на обыденное сознание, на повседневные, «маленькие» мысли среднего человека. И самый эффективный способ воздействия – неустанное повторение одних и тех же утверждений, чтобы к ним привыкли и стали принимать не разумом, а на веру. Это – не изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании, какое-то озарение. Это «огромное количество книг, брошюр, журнальных и газетных статей, разговоров и споров, которые без конца повторяются и в своей гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается коллективная воля определенной степени однородности, той степени, которая необходима, чтобы получилось действие, координированное и одновременное во времени и географическом пространстве».
Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии – интеллигенция. Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного класса – главный смысл существования интеллигенции в современном обществе.
Учение Грамши о гегемонии стало важной главой в современной политологии. Исходя из положений этой теории была «спроектирована» и гласность в СССР как программа по подрыву гегемонии советского строя. Когда «кризис гегемонии» созрел и возникает ситуация «войны», нужны уже, разумеется, не только «молекулярные» воздействия на сознание, но и быстрые целенаправленные операции, особенно такие, которые наносят сильный удар по сознанию, вызывают шок (типа провокации в Румынии в 1989 года или «путча» в Москве в августе 1991 года). Эти открытые действия по добиванию власти, утратившей культурную гегемонию, ведут, согласно концепции Грамши (в отличие от Маркса), не классовые организации, а исторические блоки – временные союзы внутренних и внешних сил, объединенных конкретной краткосрочной целью свержения власти. Эти блоки собираются не по классовым принципам, а ситуативно, и имеют динамический характер. Их создание и обновление – важная часть политической деятельности.
По Грамши, и установление, и подрыв гегемонии – процесс «молекулярный». Он протекает не как столкновение классовых сил (Грамши отрицал механистические аналогии, которые привлекает исторический материализм), а как невидимое изменение мнений и настроений в сознании людей. Грамши подчеркивает, что «гегемония, будучи этико-политической, не может также не быть экономической». Но он уходит от «экономического детерминизма» истмата, который делает упор на базисе, на отношениях собственности.
В послевоенные годы в социальных и гуманитарных науках Запада (в основном, США) были достигнуты важные результаты в исследовании духовной сферы человека. На их основе возникли новые технологии целенаправленной дестабилизации и смены власти в самых разных странах без прямого насилия (т. н. «бархатные» революции) или с минимальным использованием насилия. За последующие годы эти технологии были доведены до высокой степени точности и надежности и применены в Сербии и на территории бывшего СССР в республиках, тесно связанных с Россией (в Грузии и на Украине). В этих технологиях «молекулярная агрессия» производилась не в сферу рационального, а в сферу чувств и воображения.
Иррациональные установки владели умами интеллигенции и рабочих уже во время «бархатных» революций в странах Восточной Европы. Интеллигенция вела подрыв легитимности общественного строя, вовсе не собираясь превратиться в буржуазию. Это движение трудно втиснуть в классовую схему, приходится изобретать новые критерии. Н. Коровицына пишет: «По наблюдениям польских социологов, именно образование служило детерминантой идеологического выбора в пользу либерализма в широком его понимании. Высокообразованные отличались от остального населения по своему мировоззрению. Можно даже сказать, что все восточноевропейское общество, пройдя путь соцмодернизации, состояло из двух «классов» – имевших высшее образование и не имевших его. Частные собственники начального этапа рыночных преобразований не представляли из себя социокультурной общности, аналогичной интеллигенции. Более того, как свидетельствуют эмпирические данные, они даже не демонстрировали выраженного предпочтения либеральных ценностей» [72].
Подобный слом произошел в СССР в конце 80-х годов. Поведение огромных масс населения нашей страны стало на время обусловлено не разумным расчетом, не «объективными интересами», а именно всплеском коллективного бессознательного. Это поведение казалось той части народа, которая психозом не была захвачена, непонятным и необъяснимым. В некоторых частях сломанного СССР раскачанное идеологами коллективное бессознательное привело к крайним последствиям.

Этому служил и самиздат, и передачи специально созданных на Западе радиостанций, и массовое производство анекдотов, и работа популярных юмористов или студенческое движение КВН в СССР. Массовая «молекулярная» агрессия в духовную сферу велась непрерывно и подтачивала культурное ядро.
Вершиной этой «работы по Грамши» была, конечно, перестройка в СССР («грамшианская революция»). Она представляла собой интенсивную программу по разрушению идей-символов, которыми легитимировалось идеократическое советское государство. Мир символов упорядочивает историю народа, общества, страны, связывает в нашей коллективной жизни прошлое, настоящее и будущее. В отношении прошлого символы создают нашу общую память, благодаря которой мы становимся народом. В отношении будущего символы соединяют нас в народ, указывая, куда следовало бы стремиться и чего следовало бы опасаться. Тем свойством, благодаря которому символы выполняют свою легитимирующую роль, является авторитет. Символ, лишенный авторитета, становится разрушительной силой – он отравляет вокруг себя пространство, поражая целостность сознания людей.
Поскольку советское государство было идеократическим, его легитимизация и поддержание гегемонии опирались именно на авторитет символов и священных идей, а не на политический рынок индивидуального голосования. Во время перестройки идеологи перешли от «молекулярного» разъедания мира символов, который вели «шестидесятники», к его открытому штурму. Этот штурм был очень эффективным.
Как видно из учения о гегемонии, любое государство, в том числе прогрессивное, может не справиться с задачей сохранения своей культурной гегемонии, если исторический блок его противников обладает новыми, более эффективными средствами агрессии в культурное ядро общества. Это драматическим образом показали свержения режимов даже больших арабских стран – при практически полном отсутствии рациональных требований социального порядка.
В принципе, теперь для свержения власти требуется лишь создание обширной зоны недовольства. У каждого человека есть причины для недовольства властью, и в его духовной системе оно занимает какое-то место – у кого побольше, у кого поменьше. В памяти, в разуме, в эмоциях и пр. А остальное пространство заполнено лояльными установками и зонами уважения и даже любви. Поскольку личная жизнь разных людей различается, по одному и тому же предмету один человек может быть недоволен, а другой согласен с властью – правильно решила! В сумме зоны недовольства одних частично компенсируются положительными оценками у других, и баланс недовольства и согласия по данному вопросу несильно сдвинут в ту или иную сторону.
Россыпь мелких групп людей, выражающих недовольство по множеству каких-то частных вопросов, не становится политической силой, она не выражает «мнения народного». Но культурологи и социологи нашли способы «канализировать» недовольство, особенно плохо осознанное, на другой предмет. Недавно все мы были свидетелями того, как население СССР, чувствуя с 1987–89 гг. острое недовольство и тревогу ввиду назревающего кризиса, вдруг сконцентрировало свои негативные эмоции на номенклатуре. В ней все увидели коллективного врага, виновника всех реальных и вымышленных бед, и вся россыпь людей и группок, недовольных разными сторонами жизни, сплотилась в общественную силу, которая пошла на штурм против советского государства. Мифические льготы номенклатуры были восприняты как такое нестерпимое зло, которое можно было избыть только свержением власти. Эта ненависть не была рациональной – к олигархам, которые гораздо больше заслужили такое отношение, ненависти население не испытывает. Причина в том, что нет влиятельных сил, которые дали бы заказ СМИ создать образ олигархов как зло, канализировать на них все виды недовольства, убедить население «сорвать зло на олигархах».
Одним из самых удобных предметов, предоставляющих возможность слепить «сгусток невыносимого зла», являются выборы, особый ритуал современного общества. Таким злом, которое никого не оставляет равнодушным, оказывается фальсификация подсчета голосов. Она может быть реальной или вымышленной – если в нее поверила значительная часть населения, оно сплачивается для борьбы. Это явление изучено досконально и положено в основу важных политических технологий.
Современное общество называют «обществом спектакля». Выборы – особый вид театрализованного ритуала, особенное если «подогреть». Антропологи, изучавшие первые выборы в странах, освободившихся от колониальной зависимости, видят в спектакле выборов перенесенный в современность ритуал древнего театрализованного государства, отражающий космический порядок, участниками которого становятся подданные. Антрополог С. Тамбиа пишет: «Идея театрализованного государства, перенесенная и адаптированная к условиям современного демократического государства, нашла бы в политических выборах поучительный пример того, как мобилизуются их участники и как их преднамеренно подталкивают к активным действиям, которые в результате нарастающей аффектации выливаются во взрывы насилия, спектакли и танцы смерти до, во время и после выборов. Выборы – это спектакли и соревнования за власть. Выборы обеспечивают политическим действиям толпы помпезность, страх, драму и кульминацию. По существу, выборы служат квинтэссенцией политического театра» [225, с. 227] [91] .
Интернет и структурирование его аудитории позволили соединять группы, которые культивируют самые разные, даже совершенно противоположные поводы недовольства, канализируя эти недовольства на зло фальсификации выборов. Это захватывает почти всех, даже тех, кто не ходил на выборы и не знает, чем различаются программы разных партий. Украли голоса! Это невыносимое оскорбление любому честному человеку. С помощью Интернета и координирующих структур удается собрать на митинги и демонстрации разные и даже враждебные друг другу «протестные группы» так, чтобы они не смешивались и не дрались между собой, а все направляли свою протестную энергию против одного конкретного врага (например, на «власть, которая фальсифицировала выборы»). Если удается заполучить и международный запрет на какие либо репрессии против «народа» со стороны власти, устоять ей оказывается очень трудно, даже если число протестующих поначалу очень мало (0,1–0,5 % населения столицы).
В ситуации возникшего конфликта к «мобилизованному» недовольству «всех» добавляются новые источники еще более острого недовольства властью: часть населения проклинает власть (лишает ее легитимности) за то, что она, боясь международных наблюдателей, не разрешает полиции пресечь грабежи и воровство шаек «народа» в бедных районах. В это время другая часть населения проклинает власть за то, что полиция лупит дубинками подростков, которые жгут автомобили в богатых районах. А у владельцев автомобилей всегда есть веские основания для недовольства. Так страна погружается в тяжелый кризис, и никакая власть долгое время не может обрести достаточной легитимности. Уже через год такого состояния экономика лежит в руинах, и сюда устремляются мародеры из «развитых стран».
Особые проблемы с легитимностью возникают в ситуациях глубоких (тем более, системных) кризисов и следующих за ними «переходных» периодов. Таков именно случай нынешней России особенно после краха прежней государственности – советской. Последний состав государственного руководства очевидно не смог обеспечить сохранения страны (СССР) и народа (советского народа). Эти системы распались, их осколки переживали социальное и культурное бедствие – ясно, что легитимность прежнего государства была утрачена полностью.
Новое государство должно было обрести свою легитимность, продемонстрировав способность обеспечить выживание и развитие страны и народа. Этой задачи государство РФ в 90-е годы решить не смогло. Выживание держалось «на ниточке», а процессы угасания систем жизнеобеспечения были на виду.
В социологических и политологических работах, исследующих вопросы теории переходного периода, можно встретить множество утверждений о том, что вопрос о легитимности руководства страны в такие периоды является наиболее важным, ибо без политической стабильности осуществляемые реформы успешными быть не могут.
Социолог Р. Дарендорф писал, что понятие «эффективность» предполагает, что правительство должно быть в состоянии выполнить как то, что оно обязалось сделать, так и то, что от него ожидает общество. Легитимность же предполагает общественную поддержку действий властей, восприятие действий правительства как правильных, обоснованных, нравственно оправданных.
То есть эффективность и легитимность взаимосвязаны, хотя правительства могут быть эффективными, не будучи легитимными, (как это бывает в тоталитарных режимах). Однако и первоначально легитимное, но не эффективное руководство быстро утрачивает легитимность (пример – Временное правительства в России в 1917 году). Кризис эффективности обычно выражается в неспособности правительства справиться с инфляцией, безработицей, спадом производства и т. д.
Можно утверждать, что правительства РФ в 1992–1998 гг. обладали очень слабой легитимностью и еще более низкой эффективностью (если исходить из интересов целого, а не отдельных миноритарных групп типа олигархов или коррумпированных чиновников). Но ведь государство просуществовало целый исторический период! Здесь можно высказать такую гипотезу: бывают ситуации бедствия, когда о легитимности и речи не идет, но политический режим таков, что он, заведомо не обеспечивая выживания народа и страны, притормаживает процесс умирания. И население, рассмотрев наличные варианты конфигурации власти, приходят к выводу, что данный режим ведет страну к гибели, но медленнее, чем это сделали бы другие властные команды – возможно, даже гораздо более нравственные и патриотичные, чем данный коррумпированный антинародный режим. Он оказывается более эффективным. Не дай бог попасть в такую ситуацию, когда выбирать приходится из двух вариантов: сразу умереть или помучиться. Конечно, «желательно помучиться».

Деградация легитимности режима Ельцина имела целый комплекс причин. Наименее вескими, видимо, были в тот момент действия оппозиции – она не успела выработать ни языка, ни доктрины действий в сфере культурной гегемонии. Свой авторитет подрывали сами реформаторы. Не будем описывать всю эту историю, заметим один фактор, который надо иметь в виду. Программа свержения прежнего режима обладает инерцией, и погасить ее – важная задача, иначе новая власть продолжает подпиливать основы уже своей легитимности (в советской революции этому придавали большое значение, и все равно переход от разрушения к государственному строительству был очень трудным – здесь были заложены ряд конфликтов, закончившихся репрессиями 30-х годов).
После 1991 года об этом даже не думали – подрыв государственности продолжался по нарастающей. В принципе, весь антисоветский проект, начиная с 60-х годов, опирался на присущее обывателю чувство неприязни к бюрократу (чиновнику). Чувство вполне понятное, хотя в норме контролируемое разумом. Возбуждено это чувство в российской элите было, видимо, на волне либерально-демократического антиимперского движения в XIX в., а затем усилено марксизмом. Не раз пускались в ход изречения Маркса о государстве типа: «Централизованная государственная машина, которая своими вездесущими и многосложными военными, бюрократическими и судебными органами опутывает (обвивает), как удав, живое гражданское общество».
К концу 20-х годов антигосударственное чувство было подавлено, особенно непримиримо в ходе борьбы с концепцией «перманентной революции». Антигосударственная «оттепель» Хрущева также большого успеха не имела. Но большой антигосударственной программой стала перестройка. Ее надо вспоминать и изучать, тем более что дело ее продолжается. По своей крайней антигосударственности это была небывалая операция.
В программе перестройки была поставлена цель разгосударствления – всего и вся. Одним из главных мотивов в программе манипуляции сознанием была ненависть к работникам госаппарата. Не отрицалось, конечно, что в любом государстве есть бюрократия, но по умолчанию считалось, что наши чиновники хуже западных. В книге-манифесте «Иного не дано» Л. Баткин, призывая к «максимальному разгосударствлению советской жизни», задает риторические вопросы: «Зачем министр крестьянину – колхознику, кооператору, артельщику, единоличнику?.. Зачем министр заводу, действительно перешедшему на хозрасчет и самофинансирование?.. Зачем ученым в Академии наук – сама эта Академия, ставшая натуральным министерством?» [23, с. 176].
В лозунге «Не нужен министр заводу!» – формула проекта тотального разжижения общества, превращения России в бесструктурное образование.
Крайними антигосударственниками были «младореформаторы» ельцинского призыва. Видный деятель этого режима Е. Гайдар так выражает их кредо, представляя историю России как сплошное «красное колесо» (1994): «в центре этого круга всегда был громадный магнит бюрократического государства. Именно оно определяло траекторию российской истории… Необходимо вынуть из живого тела страны стальной осколок старой системы. Эта система называлась по-разному – самодержавие, интернационал-коммунизм, национал-большевизм, сегодня примеривает название «державность». Но сущность всегда была одна – корыстный хищнический произвол бюрократии, прикрытый демагогией» [226].
И это пишет премьер-министр!
После 2000 года антигосударственное чувство используется как эмоциональная поддержка программы по подрыву легитимности уже нынешней государственности России. В своем почти последнем интервью архитектор перестройки А.Н. Яковлев указал врага: «Меня тревожит наше чиновничество. Оно жадное, ленивое и лживое, не хочет ничего знать, кроме служения собственным интересам. Оно, как ненасытный крокодил, проглатывает любые законы, оно ненавидит свободу человека… Я уверен: если у нас и произойдет поворот к тоталитаризму, то локомотивом будет чиновничество. Распустившееся донельзя, жадное, наглое, некомпетентное, безграмотное сборище хамов, ненавидящих людей» [227].
Будучи антигосударственниками, реформаторы 90-х годов подорвали и другое основание своего авторитета – дискредитировали идею демократии. Они быстро скатились к авторитарным формам правления при очевидной антисоциальной направленности. Согласно опросам, в 1989 г. 38 % студентов верили, что демократия – это власть народа. В 1990 г. таких осталось 28 %, а в октябре 1991 г. – 9 %. На вопрос «Куда движется наше общество в настоящее время?» самые частые ответы среди студентов были такие: «к гражданской войне» – 17 %; «к капитализму» – 15; «к катастрофе» – 14 %.
А вот что сказала активный антисоветский идеолог академик Т.И. Заславская на Международной конференции «Россия в поисках будущего» в октябре 1995 г.: «На прямой вопрос о том, как, по их мнению, в целом идут дела в России, только 10 % выбирают ответ, что «дела идут в правильном направлении», в то время как по мнению 2/3, «события ведут нас в тупик». Именно те же 2/3 россиян при возможности выбора предпочли бы вернуться в доперестроечное время, в то время как жить как сейчас предпочел бы один из шести» [165].
ПРОБЛЕМА ЛЕГИТИМНОСТИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ СИСТЕМЫ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ
В 90-е годы постсоветское государство России переживало острый кризис легитимности. Это были годы неявной гражданской войны, в которой подавляющее большинство населения («старые русские») потерпело поражение и было обобрано победителями. Большинство ввергли в бедность и страх, поломали жизненные планы, трудовую этику, систему легальных доходов. Повредили и те институты, которые воспроизводили народ – школу, медицину, армию, науку. Как уже говорилось, народ был в большой мере «разобран» и парализован.
Тогда государство выступило на стороне «новых русских», что к середине 90-х годов стало очевидно абсолютно всем. Это выразилось в беспрецедентном падении доверия к президенту (рейтинг 2 %) и в столь же беспрецедентной попытке парламента объявить ему импичмент с обвинением в «геноциде народа собственной страны».
Настоящий момент В.В. Путин определил так: мы живем в условиях, созданных развалом великой страны. Российская Федерация – государство постсоветское. Значит, нельзя говорить, что оно уже сформировалось, приставка «пост-» означает, что мы пребываем в переходном периоде и действуем в рамках ограничений, заданных катастрофой краха СССР. Современная Россия и в формационном плане является государством переходного типа, ее общественный строй еще не устоялся, возникшие в 90-е годы производственные отношения с большой натяжкой можно отнести к капитализму, в социальной системе законсервированы многие структуры советского типа, хотя в сильно подорванном и деформированном состоянии.
Российское государство еще не «готово», замораживать нашу государственную систему рано. Она – строится, и возникающие на стройплощадке зоны хаоса обладают творческими потенциями, хотя и таят в себе угрозы. В этих условиях легитимизация есть чрезвычайная и актуальная задача государства.
Актуальность определена тем, что Россия слишком долго, уже двадцать лет, живет в состоянии нестабильного равновесия, которое испытывает давление извне в геополитических целях – при наличии внутри страны влиятельных сил, также заинтересованных в дестабилизации. Предпосылки для этого имеют системный характер, они представляют собой взаимосвязанные «дремлющие» (латентные) кризисы социальных и национальных отношений, деградацию систем жизнеобеспечения, безопасности и культуры, быстрые изменения в массовом сознании и смену поколений в условиях культурного и социального кризисов.
Созревание всех частных кризисов и соединение их в систему с переходом в качественно новое состояние есть результат стратегического политического выбора, принятого властной бригадой Б.Н. Ельцина в целях разрушения советской системы. Маховик разогнали так, что он и после 2000 года продолжает крушить государство постсоветской России.
После 2000 г. новая властная верхушка РФ попыталась «приподнять» страну в рамках коридора, заданного вектором «рыночной» реформы. То есть, не входя в серьезный конфликт ни с порожденным реформой слоем «новых собственников», ни с Западом. В результате произошло некоторое перераспределение собственности и национального богатства, некоторое увеличение потока ресурсов, направляемых в экономику России и на потребление граждан. Величины это не слишком большие, но улучшение ряда показателей очевидно.
Это имело большой положительный эффект – успокоило людей, сказалось на здоровье, пробудило оптимизм, что само по себе есть важный фактор в преодолении кризиса. Однако, улучшения в «потоке» не были сопряжены с улучшениями в «базе». Даже более того, улучшения во многом были достигнуты через проедание «базы» – проблемы перекладывались на плечи следующего поколения. В результате переломить ход событий и преодолеть кризис легитимности не удалось – даже при очень высоком рейтинге самого В.В. Путина.
Известно, что мобилизующее воздействие символического ресурса (скажем, харизмы президента), не соединившееся до определенного срока с «материальным» организующим действием, начинает угасать. Те, кто «поверил» в В.В. Путина, ожидали от государства действий, которые надежно блокировали бы возникшие и нарастающие угрозы России. Такие действия были разрозненными и не соединились в программу, а динамика угроз была неблагоприятна. Задержка с началом программы реальных действий размыла созданный за первый срок «сгусток» легитимности, и это стало все больше и больше затруднять выработку и реализацию программы развития. Симптомом был тот факт, что президент обладал личным авторитетом, но правительство, то есть орган выработки и реализации реальных программ, авторитета, в общем, не приобрело. Схема «добрый царь, злые министры» – средство аварийное и кратковременное. Его отказ вызывает лавинообразное падение авторитета власти. Строго говоря, уже и «национальные проекты» были двинуты как резерв главного командования, но фронта они не удержали. Положение осложнил кризис 2008 года, и влияние его на состояние легитимности, в общем негативно.

Проблема в том, что успех В.В. Путина на символическом фронте маскировал тот факт, что на «реальном» фронте продолжалось отступление. От ельцинизма в наследство были получены главные системы жизнеобеспечения страны в изношенном и даже полуразрушенном состоянии – ЖКХ и школа, промышленность и сельское хозяйство, наука и армия. В 90-е годы их пытались демонтировать и эксплуатировали на износ, а пороговый момент этого износа наступил уже после ухода Ельцина. Темпы деградации приобрели ускорение примерно к 2005 году, и процесс этот приобрел массивный, неумолимый характер.
Масштабы потерь и дыр, которые надо затыкать в чрезвычайном режиме, несравнимы с теми средствами, которые может мобилизовать государство при нынешней хозяйственной системе. Власть об этом вообще не говорит, это табу. Попробуйте прикинуть, сколько стоит сегодня капитально отремонтировать ветхий и аварийный жилищный фонд страны! Сколько стоит срочно переложить полностью изношенную часть теплосетей! Люди не представляют, каковы масштабы этой задачи и сколько стоит, например, замена одного километра теплотрассы. А сколько стоит восстановление изношенного тракторного парка страны или вырезанного более чем наполовину отечественного стада скота? Сколько стоит приобретение заново всего морского флота?
Достаточно взглянуть на динамику самых критических показателей, чтобы понять, перед какой задачей встало государство именно в тот момент, когда люди вновь стали возлагать на него надежду. Динамика старения промышленного оборудования РФ за последние 10 лет не изменилась – несмотря на то, что на Россию пролился золотой дождь нефтедолларов. Труднее оценить, но, судя по всему, в том же темпе идет и эрозия кадрового потенциала страны.
Никто и не ставил это в вину команде В.В. Путина, страна провалилась в такое состояние уже к середине 90-х годов. А вот нахождение способа вылезти из этой ямы считали обязанностью В.В. Путина и его команды. И когда обществу стали представлять «стратегические программы» развития, написанные то ИНСОРом, то ГУ ВШЭ, с их беспомощными и антисоциальными установками, легитимность власти быстро пошла вниз.
Вторая проблема заключается в том, что структура «улучшений» и распределения ресурсов в «период В.В. Путина» соответствовала доктрине «анклавного» развития территории России. Иными словами, не предполагалось восстановления отечественного хозяйства как целостной системы, а был взят курс на создание островков «модерна и постмодерна» в море архаизации. Мы видим – регионы расходятся по разным цивилизационным нишам. Связность страны утрачивается просто потому, что уклады жизни людей в разных частях уже не соединяют их. Разница между регионами в среднем доходе на душу в 12 раз означает распад страны, даже если она формально не расчленяется. Да, положение улучшается – в середине 90-х годов разница была почти 16 раз. Но ведь стабилизация происходит на уровне, несовместимом с единством страны.
Если так, то через сравнительно короткое время Россия в ее привычном образе как страны, народа и культуры, перестанет существовать. Масс-культура, которая, конечно, действует в соответствии с определенной доктриной, явно работает на понижение общего уровня духовной сферы. Из этого вытекает как следствие, что вектор событий последних десяти лет не ведет к системе социального жизнеустройства, которое обеспечивает выживание народа и страны. В РФ после 2000 года преодоление кризиса легитимности затруднено тем, что не удалось разорвать пуповину с ельцинизмом. В символической сфере «режим Путина» остается заложником этой зависимости.
Отягчающим фактором стало то, что государственность России резко ослаблена коррупцией. Во времена Ельцина коррупция считалась временным явлением революционного хаоса, а в 2000-е годы была буквально «введена в рамки закона», стала, как теперь принято говорить, системной и даже системообразующей. Теневые потоки денег идут к коррумпированным чиновникам по установленным каналам автоматически.
Коррупция подрывает легитимность власти, потому что вызывает не только недовольство и населения, и предпринимателей поборами, но и презрение. Оно разрушает авторитет власти раз за разом приводит к наихудшим решениям, которые оплачиваются уровнем жизни людей. Особенно губительны для легитимности власти разоблачения коррупции в ее высших эшелонах, а также в правоохранительной системе. Эта тема используется практически во всех «виртуальных революциях». В России возможности эксплуатации этого фактора очень благоприятны – одни только события в станице Кущевской нанесли тяжелый удар по легитимности власти.
Крупный российский капитал, верхушку которого представляют так называемые «олигархи», был создан в ходе программы приватизации через залоговые аукционы (1995 г.). Эта программа стала важным шагом в углублении коррупции властной верхушки и огосударствлении преступного мира. Сам А. Чубайс говорил о залоговых аукционах так: «Что такое залоговые аукционы 95-го года? Это было формирование крупного российского капитала искусственным способом. Далеко не безупречным… Мы действительно получили искажение равных правил игры, давление на правительство с целью получить индивидуальные преимущества, к сожалению, нередко успешное. Получили мощную силу, зачастую ни во что не ставящую государство» [228].
Власть разрушает общество посредством взращенной в России коррупции нового типа. Вопиющей стала безнаказанность должностных лиц, допускающих громкие провалы или даже злоупотребления в своей работе. Происходят невероятные по масштабам и сходные по своей структуре чрезвычайные события, каждый раз выявляется халатность или прямое пособничество должностных лиц – и никакой реакции верховной власти. Это возможно только при действии круговой поруки во властной верхушке, парализующей нормальные действия руководства.
Как говорилось, разгул господствующего меньшинства в «лихие 90-е» подорвал легитимность великой идеи демократии, которую использовали как дымовую завесу для прикрытия воровства и произвола. Но что мы видим на новом этапе? Функционеры «Единой России» – не разбойники «лихих 90-х», но они добивают идею демократии методами кропателей. Довели до того, что половина граждан разуверилась в основном институте демократии – выборах.
Вот эпизод почти курьезный: 11 октября 2009 г. прошли выборы в Московскую городскую думу. Согласно протоколу избирательной комиссии участка, где голосовал лидер «ЯБЛОКА» Сергей Митрохин с семьей, за его партию не было подано ни одного голоса. При этом ни один бюллетень не был признан недействительным. Возник скандал, оказалось: «16 голосов, поданных за партию «ЯБЛОКО», были обнаружены при пересчете бюллетеней избирательного участка № 192, который только что завершился в Территориальной избирательной комиссии Хамовнического района». Также были найдены 3 бюллетеня за ЛДПР и один за партию «Патриоты России», которые по официальным данным, тоже не получили ни одного голоса. Нашлись также два недействительных бюллетеня, которые по официальным данным были приписаны «Справедливой России». Ну что это такое!
О выборах 4 декабря 2011 года и говорить не будем, картина была очень неприглядная, даже если брать только официальные данные ЦИК. Аргументы критиков были настолько вескими и очевидными, что на них и отвечать не стали, что было оплачено потерей еще скольких-то градусов легитимности и затруднило работу будущего президента.
Авторитет власти ронял сам образ Совета Федерации, сложившийся в середине 2000-х годов. Непонятно было, чей это орган, кого он представляет. Например, вдова Собчака Л. Нарусова представляла в Совете Федерации Республику Тыва, бывший министр внутренних дел Республики Ингушетия стал сенатором от Агинского Бурятского автономного округа, а бывший вице-президент Ингушетии – от Республики Алтай. Наоборот, сенатором от Ингушетии назначили бывшего вице-президента Татарстана, а Л. Невзлин из ЮКОСа, прежде чем скрыться от правосудия в Израиле, представлял в сенате Мордовию. Чувашию представлял Владимир Слуцкер (как писала пресса, «президент Российского еврейского конгресса, известный предприниматель, сенатор»).
Может быть, в каждом отдельном случае политик уверен, что решает частную конкретную задачу в интересах общего блага. Но со стороны видна именно система, отвращающая граждан. Политики, как бы они ни дрались между собой, являются сообществом, скрепленным набором норм и ответственностью. Тот факт, что заведомая ложь не вызывает со стороны сообщества никаких санкций, показывает, что она стала узаконенной частью культуры этого сообщества.
Очень большие надежды возлагались на В.В. Путина, и кредит доверия власти был дан очень большой. Но через четыре-пять лет надежды эти стали таять – Греф с Чубайсом мало чем отличались от Гайдара с Чубайсом. Та же песня – распродать электростанции и землю, отправить из России побольше нефти и газа, заставить людей платить немыслимую цену за свет и отопление. Как из этого может вырасти благо и спасение – не видно. И дело вовсе не в том, что тяжело жить. Можно пережить даже тяжелейшие бедствия, если наши тяготы нужны для спасения и укрепления будущего страны. Но тяжело видеть, как наш труд и наше здоровье обращаются в барыш олигархов, который уплывает из России. И никакого надежного будущего хотя бы для внуков из этого не строится. Строго говоря, одно это подрывает легитимность власти.
Таким образом, начавшийся с перестройки кризис легитимности удерживается в состоянии неустойчивого равновесия. Людям хочется верить власти, но никак не складывается ощущение, что строй жизни, к которому она тянет, – во благо народу, что при этой власти спасение страны гарантировано. Не позволяет реальность определенно сделать такой оптимистический вывод.
В 2001 г. на симпозиуме Вадим Валерьянович Кожинов рассказал о своей беседе с писателем О.В. Волковым, перед самой смертью последнего. Волков много лет томился в ГУЛАГе и был убежденным врагом Советской власти. Поглядев на дела тех, кто уничтожил СССР, он сказал перед смертью, что примириться с Советской властью он, конечно, не может. Но он видит, что эта власть была для России защитным колпаком, под которым она пребывала в безопасности. Существование России было гарантировано советским строем. А теперь этого колпака нет, и он умирает в тревоге – выживет ли страна при этой власти.

Продолжение следует.

0

21

Глава 18 СОЦИАЛЬНЫЕ ПРИЧИНЫ СНИЖЕНИЯ ЛЕГИТИМНОСТИ

СПРАВЕДЛИВОСТЬ ЖИЗНЕУСТРОЙСТВА
Одним из главных факторов легитимности государственной власти является восприятие ее в массовом сознании как справедливой. Это грубая оценка – в общем, а не в частностях.
Проблема справедливости в нынешнем понимании возникла с появлением государства, когда власть стала осуществлять распределение выгод и тягот в обществе посредством права. Это распределение создавало противоречия и вызывало конфликты, поэтому категория справедливости стала одной из важнейших в политической философии. Первые систематические выводы из опыта и размышлений оставил Аристотель в книгах «Этика» и «Политика». Они касаются причин утраты легитимности и падения государственной власти.
Аристотель формулирует совершенно категорический вывод: «Главной причиной крушения политий и аристократий являются встречающиеся в самом их государственном строе отклонения от справедливости».
Если взглянем под углом зрения Аристотеля на установки государства Российская Федерация, то придется признать, что эти установки нарушают главные аксиомы справедливости, известные уже в Древней Греции. Это и предопределяет ущербность его легитимности.
Вот, уже почти 20 лет наша власть утверждает, что главная задача государства – обеспечить экономическую свободу собственников и конкурентоспособность их самой ловкой части (ясно, что все предприниматели не могут победить в конкуренции). Напротив, у Аристотеля высшая ценность в праве – не экономическая свобода и не конкурентоспособность, а именно справедливость. Все остальные ценности действуют во благо стране и народу лишь при условии, что они не противоречат справедливости. Он отмечал в «Политике»: «Понятие справедливости связано с представлениями о государстве, так как право, служащее мерилом справедливости, является регулирующей нормой политического общения».
В конце 80-х годов в нашем обществе созрел и оформился глубокий раскол в представлении о справедливости. При этом расколе население разделилось на большинство (примерно 90 %), которое следовало традиционным взглядам, и радикальное меньшинство, которое эти взгляды отвергало. Большинство, например, считало резкое разделение народа на бедных и богатых несправедливостью, то есть злом . Российская элита, представленная сплоченной интеллектуальной бригадой будущих реформаторов, сделала иной философский выбор. Она приняла неолиберальное представление о справедливости. Исходя из этого, в доктрине реформ было хладнокровно предусмотрено массовое обеднение населения России – бедность рассматривалась не как зло, а как полезный социальный механизм.
Авангард идеологов реформы, отвергал само понятие справедливости, прилагаемое к общностям людей – социальную справедливость. В 1992 г. Юлия Латынина свою статью-панегирик рынку назвала «Атавизм социальной справедливости». С возмущением помянув все известные истории попытки установить справедливый порядок жизни, она привела сентенцию неолибералов: «Среди всех препятствий, стоящих на пути человечества к рынку, главное – то, которое Фридрих Хайек красноречиво назвал атавизмом социальной справедливости » [229].
Поскольку общество – система динамичная, то представления о справедливости менялись и во времени. Значит, общечеловеческих критериев справедливости нет, они исторически и социально обусловлены. Каждая власть должна постоянно нащупывать критический уровень несправедливости в массовом восприятии – ту «красную черту», которую нельзя переходить без недопустимого ущерба для легитимности. Для этого нужны эмпирические исследования. Аристотель пишет, как будто прямо авторам доктрины наших реформ: «Собирающемуся представить надлежащее исследование о наилучшем государственном строе необходимо прежде всего установить, какая жизнь заслуживает наибольшего предпочтения».
В 90-е годы власть в России устроила тип жизни, противный интересам и совести большинства. Это раз за разом показывают исследования и «сигналы», идущие снизу. Население терпит, поскольку не имеет инструментов, чтобы изменить положение без катастрофического столкновения – « крушение нашей политии и аристократии » пока что кажется более страшным злом.
Вот результат опросов в 2010 г., когда, как считалось, «Россия преодолела кризис». Оценки ситуации в стране распределились так: «Ситуация нормальная – 16 %», «ситуация проблемная, кризисная – 73 %», «ситуация катастрофическая – 11 %» [230, с. 55]. Значит, есть ощущение глубокого неблагополучия.
Авторы Доклада так пишут о «самом распространенном по частоте его переживания чувстве несправедливости всего происходящего вокруг ». « Это чувство, свидетельствующее о нелегитимности в глазах россиян самого миропорядка, сложившегося в России, испытывало в апреле 2011 г. хотя бы иногда подавляющее большинство всех россиян ( свыше 90 % ) , при этом 46 % испытывали его часто » [230, с. 65].
Нас убеждают, что принятые в РФ законы (в первую очередь, Основной закон) справедливы по определению, уже потому, что они – законы. Это довод негодный, легальность законов и их справедливость – разные категории. От того, что депутаты от «Единой России» проголосовали за реформу ЖКХ, этот закон не становится справедливым. Аристотель предупреждает: «Законы в той же мере, что и виды государственного устройства, могут быть плохими или хорошими, основанными или не основанными на справедливости».
В 90-е годы в России были установлены законы и общий порядок, при которых возникла дикая, незнакомая нам раньше коррупция. Несмотря на фарисейские декларации, эти законы и порядок сохраняются и поныне. Аристотель предупреждал, что одна из первых обязанностей справедливого правителя – «посредством законов и остального распорядка устроить дело так, чтобы должностным лицам невозможно было наживаться».
Перенесемся в наше время. Какие идеи определяют сегодня представления о справедливости в «социально мыслящей» части западного общества, исключая радикальные фланги правых и левых? Каков вектор мысли просвещенной части западного среднего класса, за которым якобы повели нас реформаторы? С первого взгляда видно, что этот вектор совершенно не совпадает с курсом российских реформ. Этот курс, заданный у нас в 90-е годы, поражает своей принципиальной несправедливостью. Наша низовая культура пока что смягчает эту несправедливость, но потенциал разлитых в обществе доброты и сострадания быстро иссякает.
В последние 30 лет рамки представлений о справедливости на Западе задаются трудами американского философа Джона Ролса (1921–2002). Его главный труд «Теория справедливости» вышел в 1971 г. Как говорят, он «оживил политическую философию и омолодил либерализм». Каковы же главные постулаты и теоремы его труда?
Во-первых, исторический опыт подтвердил вывод Аристотеля, справедливость – ценность высшего уровня. Она, по словам Ролса, так же важна в социальном порядке, как истина в науке или красота в эстетике: «Изящная и экономически выгодная теория должна быть отвергнута или пересмотрена, если она не соответствует истине; точно так же законы и учреждения, независимо от того, насколько они эффективны и хорошо организованы, должны быть изменены или отменены, если они несправедливы».
Во-вторых, критерий социальной справедливости является жестким и абсолютным: «экономическое и социальное неравенство, как например, богатство и власть, справедливы только тогда, когда несут общую пользу и компенсируют потери наиболее незащищенных членов общества». Иными словами, уровень справедливости измеряется положением наиболее обездоленного слоя общества, а не «среднего класса». Неравенство, которое не идет на пользу всем , является несправедливостью.
Вспомним, что именно этот критерий отвергали идеологи реформы, которые с 60-х годов вели методическую пропаганду против советской «уравниловки». А именно она «компенсировала потери наиболее незащищенных членов общества». И этой пропаганде многие поверили! Решили, что с ними «по справедливости» разделят отнятое у «слабых».
Роле считает несправедливым даже «принцип равных возможностей», согласно которому в рыночной системе люди с одинаковыми талантами и волей в идеале имеют равные шансы на успех. Роле утверждает, что эта «природная лотерея» несправедлива и для ее коррекции нужно введение неравенства, приносящего пользу наиболее обделенным.
Подчеркну, что это – выводы либерального философа, а не коммуниста и даже не социал-демократа. Он считается самым крупным философом XX века в США. Более того, его критикуют другие крупные либеральные философы за то, что он слишком либерален и недооценивает проблему справедливости в отношении коллективов, общностей людей, переводя проблему на уровень индивида.
Но каковы российские политики! Ведь принципы этого либерального философа проникнуты более глубоким чувством солидарности и сострадания к людям, чем рассуждения о соборности и народности наших депутатов и министров. А уж рассуждения наших рыночников выглядят просто людоедскими. О практике вообще помолчим. Из благополучного советского общества конца 80-х годов на «социальное дно» столкнули 15–17 миллионов человек, половина которых были квалифицированными работниками. На этом «дне» люди очень быстро умирают, но оно пополняется из «придонья», в котором за жизнь борются в отчаянии около 5 % населения. А мы празднуем «день Конституции».
Да, ее законы – меньшее зло, чем беззаконие. Но нельзя же не видеть несправедливости законов, которые отняли у людей право на труд и на жилище, а теперь шаг за шагом сокращают право на здравоохранение и на образование. Тенденция неблагоприятна – что же мы празднуем?

СОЗДАНИЕ БЕДНОСТИ
Ранее уже говорилось о том, как разрушительно повлияла реформа 90-х годов на социальный статус и благосостояние большинства населения. Тогда власть в России устроила тип жизни, противный интересам и совести почти всего населения, включая большинство разбогатевших. Это раз за разом показывали исследования и «сигналы», идущие снизу. Население терпело, поскольку не имело инструментов, чтобы изменить положение без катастрофического столкновения. В России была создана невиданная в мире бедность работающих людей. Из общего числа бедных более двух пятых составляли лица, имеющие работу. Это – не проблема экономики, это уникальное свойство политической культуры.
В таком положении слаба легитимность государства – нет уверенности, что оно обеспечивает выживание народа. ВВП, финансовые активы, конкуренция – все это слабые связи. Даже более того, у многих граждан зреет ощущение, что они лично при таком устройстве страны не нужны и даже нежелательны.
Безнадежность возникает уже оттого, что даже представить себе невозможно кабинет, где, как в КБ, рассчитывали бы и конструировали систему, способную вытащить нас всех из ямы кризиса – без всяких идеологических догм типа «демократии», а с жесткими понятиями и надежной мерой. Мы еще надеемся, что такие проектировщики сидят где-то в Генштабе, Администрации президента, Академии наук. Но нет их! Если бы были, мы бы как-то их увидели. Стабильность обманчива, массивные процессы движутся шагами Каменного гостя. Никто этого даже не отрицает.
Вот знак беды: проект «правых» (СПС и пр.) сознательно и непреклонно отвергнут почти всем населением, но все программы нашей жизни пишутся в ГУ Высшая школа экономики под надзором Ясина. Экономист В. Полтерович, академик РАН, зав. лабораторией математической экономики ЦЭМИ, писал в 2004 г.: «Согласно А. Мэдисону, авторитету в области измерения экономического роста, в 1913 г. российский душевой ВВП составлял 28 % от американского уровня. Сейчас – около 25 %. Реформируя экономику в 1990-е гг., мы совершили все мыслимые и немыслимые ошибки. Приватизацию средних по размеру предприятий следовало отложить на 4–5 лет, как это сделала Польша, а гиганты сырьевого комплекса должны были оставаться в государственной собственности еще лет 20» [231].
Власть демонстративно нарушает волю большинства граждан, выраженную пусть на условных, но все же выборах – как прежде издевалась над волей, выраженной на референдумах. Академик Н. Петраков пишет, почти с изумлением: «Ситуация складывается парадоксальная. В декабре 2003 года при выборах в Госдуму народ высказался против проводимой правыми экономической политики. По принятым во всем мире правилам люди, которые проводили экономический курс, отвергнутый избирателями, из правительства уходят. А у нас они все остались на своих местах. Все чиновничье ядро экономического блока в правительстве осталось правым. И именно они создают погоду в экономической политике» [232].
Как должно население относиться к власти, которая отбросила хозяйство второй в мире экономической державы на относительный уровень ниже 1913 года? Ведь В.В. Путин ни разу не отмежевался от действий в экономике его предшественников. Никто из разрушителей не только не понес хотя бы символической ответственности, но даже ничего не потерял в престиже и уважении, в том числе со стороны самого В.В. Путина – так же поются дифирамбы Е. Ясину, так же уважительно говорят об А. Чубайсе. Государство не может решиться порвать с ельцинизмом и его теневой «социальной базой»? Это и делает хроническим кризис легитимности.
В ряде выступлений Д.А. Медведев предлагал сделать качество жизни главным критерием для легитимизации российского государства как социального. Качество жизни – показатель, заимствованный на Западе. Улучшение этого показателя казалось более наглядным, нежели ликвидация бедности – фокус внимания перемещался с бедной части населения на средний класс.
Эта попытка была неудачной – прежде всего потому, что не было разработано представление о качестве жизни в приложении к конкретным условиям России. Для населения России, даже независимо от доходов, главным блоком среди показателей качества жизни является безопасность людей. Чем больше угроз ощущает человек, тем выше сдвигается оценки безопасности вверх по шкале приоритетов. За последние 15 лет они ползут вверх безостановочно, иногда скачкообразно. Структура угроз, перед которыми оказался житель России и его близкие, за годы реформ кардинально изменилась. На первый план вышли угрозы социальные, которые до реформы вообще не фигурировали в числе актуальных. Более того, все эти угрозы вошли именно в атмосферу повседневной жизни, их образ знаком большинству.
Массовым является страх перед бедностью, которая может свалиться на голову по не зависящим от личности причинам. Безработица, смерть или увечье кормильца, утрата сбережений, стихийное бедствие – все эти угрозы бродят рядом с нами, а привычные социальные системы защиты от них ликвидированы реформой. Более того, реформа парализовала производство, а никакая добыча (нефти, золота, пушнины) не может его заменить как источник жизненных благ для большой страны. Тяготы по поддержанию изношенной техносферы власть решила возложить на население, и над всеми повис дамоклов меч немыслимых платежей (налог на недвижимость, исчисляемый по ее рыночной стоимости, обязательное страхование жилья, тарифы). Этот меч опускается постепенно, но опускается.
Другая угроза – преступное насилие. С ним за годы реформ столкнулась уже едва ли не каждая семья, и это оставляет рубец, который ноет постоянно. За год регистрируется около миллиона тяжких и особо тяжких преступлений. Масштабы насилия поражают. Десятки тысяч человек пропадают за год без вести. Разбой и грабеж с насилием стали обычным явлением. Появились новые виды преступного насилия, которые еще недавно не были даже предусмотрены уголовным кодексом – похищение людей, взятие заложников, убийства по найму, едва прикрытое рабовладение. В судебной практике многие из этих преступлений трактуются в рамках действующих статей Уголовного кодекса, что лишь маскирует угрозу, мешает осознать ее масштабы. А ведь речь идет о становлении в лоне России постмодернистской криминальной цивилизации. Она энергична, склонна к экспансии, является частью глобальной сети и активно врастает во власть. Скоро ее искоренение будет возможно только с большой кровью.
Никто в зрелом СССР до перестройки не боялся и насилия на национальной почве, а теперь оно у всех перед глазами. Каждый день ты можешь оказаться перед дилеммой – влезать или не влезать в драку, чтобы защитить какого-нибудь индуса, таджика или русского, на которого почему-то напали возбужденные иноплеменники.
Положение усугубляется тем, что государство и общественные организации, на которые граждане могли возлагать свои надежды в советское время, находятся в полуразобранном состоянии или вообще ликвидированы. В Москве 75 % жертв разбойных нападений не заявляют о них в правоохранительные органы – считают это бесполезным. Более того, для некоторых категорий граждан существенным стал риск стать жертвой насилия со стороны самих этих органов. Милиционер дядя Степа остался в советском прошлом, хотя и не умер.
Объективно, качество жизни в таких условиях является очень низким. От массового психоза страну выручает лишь исключительная культурная устойчивость населения и инерция советского мировоззрения и советского школьного образования. Люди перешли к совершенно иному, нежели в стабильное время, образу жизни и критериям оценки – к критериям военного времени. Трудно сказать, насколько вообще правомерно в такое время обычное понимание самого термина «качество жизни».
Восприятие опасностей, в общем, никогда не является адекватным. Какие-то страхи нагнетаются политиками и телевидением (например, страх перед терроризмом) и в восприятии людей преувеличены, к другим люди легко привыкают и их недооценивают. Видимо, в целом большинство населения считает опасности для личности в России неприемлемо высокими и мириться с таким положением не собирается.
Иными словами, в этот «переходный период» люди не ведут нормальную жизнь, а переживают его. А значит, сама постановка вопроса о качестве жизни становится очень условной.
Конечно, обеспечить безопасность страны и лично граждан при глубокой дезинтеграции общества – слишком тяжелая задача. А вот то, что власть сумела расколоть на враждующие части народ, в котором давно уже утихли распри и взаимные обиды, составляет особую историческую «заслугу» политиков.
Надо признать фундаментальный факт: нынешний тип расслоения населения России по множеству показателей несовместим с длительным существованием страны. Пока он воспринимается как временная аномалия, люди готовы его перетерпеть. Но затем народ разойдется на две уже антагонистические части, их сосуществование станет невозможным. Возможно, большинство угаснет и зачахнет, не найдя способа организоваться – но что это будет за страна.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПАТЕРНАЛИЗМ
Важной позицией идеологии российских реформ был принципиальный отказ от государственного патернализма. В основном это представлялось как изменение одной из сторон социального порядка. В действительности, патернализм – понятие гораздо более широкое. Буквально, это отеческое отношение, выполнение всей совокупности миссий и обязанностей отца. В семье отец ведь не только накормит сына и подбросит ему деньжат.
Декларация об отказе новой российской власти от принципов государственного патернализма есть заявление о резком сокращении всей системы обязанностей государства перед страной и народом, только говорится это как-то вскользь, невнятно. Стесняются наши отцы и лидера нации, не хотят огорчить своих детушек. Понемногу приучают к новому языку: государственные услуги… Стандарты государственных услуг в больнице: аспирин входит в стандарт, а вон то лекарство, извини, за наличный расчет.

Вспоминается, что после 1991 года Ельцин на это не напирал и всего этого не говорил – знал, что можно говорить, а чего не следует. Делать-то делал, что сказано, но и то нехотя. Зато после его ухода это сразу подчеркнул В.В. Путин уже в своем Послании 2000 года: «Политика всеобщего государственного патернализма сегодня экономически невозможна и политически нецелесообразна». Пришла более модернизированная бригада политиков.
Прежде чем перейти к сути, отметим, что это утверждение в Послании Президента нелогично [92] . Патернализм всегда экономически возможен, вплоть до момента смерти отца. Патернализм не определяется величиной казны или семейного бюджета. Разве в бедной семье отец ( патер ) не кормит детей? Во время Гражданской войны советское государство изымало через продразверстку примерно 1/15 продукции крестьянства, выдавало 34 млн. пайков и тем самым спасло от голодной смерти городское население, включая дворян и буржуев. Это и есть патернализм в крайнем выражении – у одного сына отнимешь, а другого, совсем голодного, подкормишь. Сегодня Российская Федерация имеет в тысячи раз больше средств, чем Советская Россия в 1919 году – а 43 % рожениц подходят к родам в состоянии анемии от плохого питания. Ну, стандарт государственной услуги роженицам такой.
Утверждение, будто государственный патернализм « политически нецелесообразен», никак не обосновано. Так говорят, да и то на практике не выполняют, только крайне правые политики вроде Тэтчер. А, например, русский царь или президент Рузвельт никогда такого бы не сказали. В чем же тогда сама цель государства России, если сохранить разрушающееся общество считается нецелесообразным?
Регулярные обещания «адресной помощи» как альтернативы патернализму есть социальная демагогия. Добиться «адресной помощи» даже в богатых странах удается немногим (не более трети) из тех, кто должен был бы ее получать (например, жилищные субсидии в США получали в середине 80-х годов лишь 25 % от тех, кто по закону имел на них право). Проверка «прав на субсидию» и ее оформление очень дороги и требуют большой бюрократической волокиты – даже при наличии у чиновников желания помочь беднякам. На деле именно наиболее обедневшая часть общества не имеет ни достаточной грамотности, ни навыков, ни душевных сил для того, чтобы преодолеть бюрократические препоны и добиться законной субсидии.
Поэтому, как говорил премьер-министр Швеции Улоф Пальме, если доля нуждающихся велика, для государства дешевле оказывать помощь всем на уравнительной основе (например, через цены или дотации отраслям). Но еще более важна другая мысль Пальме: само оформление субсидии есть символический акт – на человека ставится клеймо бедного. Это – узаконенное признание слабости (и отверженности ) человека, которое само усугубляет бедность и раскол общества. Напротив, всеобщий патернализм государства (например, общее бесплатное здравоохранение) соединяет общество связями «горизонтального товарищества» и значительно снижает противостояние по линии «бедные – богатые».
Строго говоря, без государственного патернализма не может существовать никакое общество – государство и возникло как система, обязанная наделять всех подданных или граждан некоторыми благами на уравнительной основе (или с привилегиями некоторым группам, но с высоким уровнем уравнительности). К таким благам относится, например, безопасность от целого ряда угроз. Богатые сословия и классы могли в дополнение к своим общим правам прикупать эти блага на рыночной основе (например, нанимать охрану или учителя), но даже они не могли бы обойтись без отеческой заботы государства. Государственный патернализм – это и есть основание социального государства, каковым называет себя Российская Федерация.
Формы государственного патернализма определяются общим социальным порядком и культурой общества. Они специфичны в разных цивилизациях. Например, хлеб как первое жизненное благо уже на исходе Средних веков даже на Западе был выведен из числа других товаров, и торговля им перестала быть свободной. Она стала строго регулироваться властью [93] . В XVI веке в каждом крупном городе была Хлебная палата, которая контролировала движение зерна и муки. Дож Венеции ежедневно получал доклад о запасах зерна в городе. Если их оставалось лишь на 8 месяцев, выполнялась экстренная программа по закупке зерна за любую цену (или даже пиратскому захвату на море любого иностранного корабля с зерном – с оплатой груза).
Если нехватка зерна становилась угрожающей, в городе производились обыски и учитывалось все зерно. Если купцы запаздывали с поставками, вводился уравнительный минимум. В Венеции около собора Св. Марка каждый горожанин по хлебным карточкам получал в день два каравая хлеба. Если уж нашим реформаторам так нравится Запад, то почему же они этого не видят? Ведь это – один из важнейших его устоев и источник силы. Попробовали бы там сказать вслух, что патернализм « политически нецелесообразен»!
Наши реформаторы учатся у Запада приватизации, но в упор не видят того, как на Западе богатые научились уживаться со своим народом. Наши либералы не привержены очень важным либеральным ценностям – или не вникли в их смысл. Ибо либерализм, как выразился сам Адам Смит, отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других» [94] . При современном капитализме расходы на патернализм огромны. В среднем по 20 развитым странам (они входят в ОЭСР) субсидии, с помощью которых регулируют цены на продовольственные продукты, составляют половину расходов населения на питание . А в отдельных странах (например, Японии) дотации в иные годы составляют 80 % расходов на питание. И это именно политически целесообразно.
Советское общество было устроено по типу семьи, в которой роль отца ( патера ) выполняло государство, в отношении доступа к базовым благам. Это осуществлялось посредством планового производства и ценообразования, субсидирования определенных производств и полного государственного финансирования производства некоторых продуктов и услуг. В этом заключался советский патернализм, который изживается уже двадцать лет. Изживается вовсе не маленький винтик в социальном механизме, который можно оценить по критерию «затраты/эффективность». Устраняется один из важных признаков цивилизации вообще. А если говорить о России, то речь идет о ее специфическом признаке как цивилизации.
Приверженность патернализму советского типа характерна для всех народов, долгое время существовавших в российской цивилизации – даже тех, которые были враждебны России и СССР (как, например, эстонцев и поляков). О поляках и других народах Восточной Европы можно прочитать в [72].
Об эстонцах (в сравнении с Россией) пишут авторы международного исследования: «Известно, что характерной чертой социализма являлась патерналистская политика государства в обеспечении материальными благами, в сглаживании социальной дифференциации. Общественное мнение в обеих странах поддерживает государственный патернализм, но в России эта ориентация выражена несколько сильнее, чем в Эстонии: 93 % опрошенных в России и 77 % в Эстонии считают, что государство должно обеспечивать всех желающих работой, 91 % – в России и 86 % – в Эстонии – что оно должно гарантировать доход на уровне прожиточного минимума» [233].
В ходе реформы в Эстонии дела шли относительно лучше, чем в двух других балтийских республиках, Латвии и Литве. Но ведь и в среде эстонцев оценка советской системы в ходе реформы в целом улучшалась. Уходило в прошлое состояние политического возбуждения – и начинали действовать именно фундаментальные ценности. Вот результаты исследования, посвященного отношению народов бывших прибалтийских республик СССР к советскому жизнеустройству:
Таблица. Отношение латышей, литовцев и эстонцев к советской системе

...

Источник: Baltic Media investigaciones. Transition. Tartu University Press. 2002, p. 270 ( цит. в [ 234 ]).

Это исследование показало, что латыши, литовцы и особенно эстонцы приспособились к новым экономическим условиям (хотя нынешнюю экономику в 2000 г. отрицательно оценивали 51 % латышей и 70 % литовцев). Но оценка советской системы как целого выросла во всех этих республиках. Изменения в настроениях, которые последуют за интеграцией этих республик в Европейское сообщество, принципиально не меняют дела – это политическое решение Запада не касается подавляющего большинства бывших советских людей.
A. C. Панарин в своей последней книге делает принципиальный вывод: «Сегодня не может быть сомнений в том, что большинство людей, некогда составлявших советский народ, ни за что не отдало бы свою страну в обмен на тот строй и тот социальный статус, которые они в результате получили» [55, с. 111]. Зачем же власти противопоставлять себя этому большинству? Ведь созревание такого раскола – тяжелая цивилизационная угроза.
Она определяется вовсе не шкурными интересами большинства, она нацелена на мировоззренческую матрицу России как цивилизации. Западные консерваторы видят в государственном патернализме заслон против разрушительного для любого народа «перетекания рыночной экономики в рыночное общество». В любой культуре есть священные (сакрализованные) ценности, наделение которыми не должно регулироваться рынком – их распределяет государство как отец семьи.
Консерватор А. де Бенуа цитирует поэта Шарля Пеги: «Все унижение современного мира, все его обесценивание происходят из-за того, что современный мир признал возможным выставить на продажу те ценности, которые античный и христианский миры считали в принципе непродаваемыми». Один из зачинателей институциональной политической экономии Ален Кайе пишет: «Если бы не было Государства-Провидения, относительный социальный мир был бы сметен рыночной логикой абсолютно и незамедлительно» (см. [235]).

Как же можно не понимать этой опасности в России? Но ведь не понимают! Или делают вид, что не понимают.
B. В. Путин отвергая политику патернализма, приводит такой довод: «Отказ от нее диктуется… стремлением включить стимулы развития, раскрепостить потенциал человека, сделать его ответственным за себя, за благополучие своих близких».
Вера, будто погрузить человека в обстановку жестокой борьбы за существование значит «раскрепостить его потенциал», есть утопия. На деле все наоборот! Замечательным свойством советского патернализма была как раз его способность освободить человека от множества забот, которые сейчас заставляют его бегать, как белка в колесе. Эта непрерывная суета убивает все творческие силы, выпивает жизненные соки. Это и поражало на Западе, когда удавалось поехать туда еще в советское время [95] .
Спокойствие и уверенность в завтрашнем дне позволяют человеку плодотворно отдаться творческой работе и воспитанию детей – вот тогда и раскрывается его потенциал. Это говорит не только советский опыт, по этому пути с опорой на государственный патернализм пошли Япония и страны Юго-Восточной Азии.
А опыт Российской Федерации показал, что стресс и гонка ведут к росту заболеваний, смертности и преступности – и потенциал человека съеживается.
Очень показательна динамика заболеваемости социальной болезнью – туберкулезом – в Белоруссии в сравнении с Россией. Судя по ряду признаков, население Белоруссии в 80-е годы в меньшей степени поддалось антисоветской пропаганде, что позволило республике лучше подготовиться к радикальной рыночной реформе начала 90-х годов и не допустить «шоковой терапии». Став президентом, А.Г. Лукашенко, конечно, не мог быстро изменить весь социальный порядок, но он декларировал изменение вектора реформ, в частности, восстановление ряда принципов государственного патернализма. И это оказало на общество оздоровляющий эффект, что и видно на рис. 6.
СССР был обществом, в котором ушли в прошлое страхи, порожденные экономическими и социальными причинами. Люди чувствовали себя под надежной защитой государства, хотя и ворчали на него (или даже тяготились этой защитой, утратив ощущение угроз). Это чувство надежности – следствие государственного патернализма. Произошло «большое» разделение труда между человеком и государством, оно взяло на себя множество тягостных, суетных функций, создало для них специализированные структуры и считало это своей обязанностью. Это было достижением России (даже великим изобретением).

Рис. 6. Заболеваемость активным туберкулезом в Белоруссии и России : число больных с впервые установленным диагнозом на 100 000 человек населения
Жители нынешней РФ живут в атмосфере нарастающих страхов – перед потерей работы или ремонтом обветшавшего дома, перед разорением фирмы или техосмотром старенькой машины, перед болезнью близких, для лечения которых не найти денег. И уж самый непосредственный страх – перед преступным насилием. Установка на искоренение патернализма – едва ли не самая устойчивая в правящей верхушке России. В статье «Россия, вперед!» (10.09.2009) Д.А. Медведев изложил «представление о стратегических задачах, которые нам предстоит решать, о настоящем и будущем нашей страны». Он сказал: «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику, хроническую коррупцию, застарелую привычку полагаться в решении проблем на государство… Считаю необходимым освобождение нашей страны от запущенных социальных недугов, сковывающих ее творческую энергию, тормозящих наше общее движение вперед. К недугам этим отношу… широко распространенные в обществе патерналистские настроения. Уверенность в том, что все проблемы должно решать государство» [238].
С коррупцией и сырьевой экономикой все ясно (вопрос только в том, как ухитриться «не тащить их в наше будущее»). В этом стратегическом заявлении, видимо, главный смысл как раз в том, чтобы отказаться от патернализма – «застарелой привычки полагаться в решении проблем на государство».
Власть настойчиво представляет «патерналистские настроения» большинства граждан России как иждивенчество. Это – поразительная деформация сознания, глубинное непонимание сути явлений. Как может быть народ иждивенцем государства? Похоже, что наши правители всерьез представляют власть каким-то великаном, который пашет землю, добывает уголь – кормит и греет народ, как малое дитя. А ведь «все проблемы решает» именно народ, а государство выполняет функцию организатора коллективных усилий. И предметом нынешнего конфликта в России является перечень обязанностей, которые, согласно сложившимся представлениям большинства, должно взять на себя государство. А оно от этих обязанностей отлынивает !
Дискурс власти неприемлемо сужает понятие патернализма, распространяя его только на отношения государства и населения. В действительности народ всегда ожидал от государства отеческого отношения ко всем системам жизнеустройства России – к армии и школе, к промышленности и науке. Все это – творения народа, и им в России требуется забота и любовь государства. В этом срезе отношений государства и народа произошел столь глубокий разрыв, что он нанес почти всему населению культурную травму. Разоружение армии, демонтаж науки, деиндустриализация и купля-продажа земли – все это воспринималось как уход государства от его священного долга. Это не просто потрясло людей, это их оскорбило . Возник конфликт не социальный, а мировоззренческий, ведущий к разделению народа и государства как враждебных этических систем.
Высшие руководители государства этого, похоже, просто не чувствуют. Как тяжело слышать, например, такие рассуждения В.В. Путина о критерии, которому будет следовать Правительство, оказывая поддержку предприятиям во время кризиса: «Право на получение поддержки получат лишь те, кто самостоятельно способен привлекать ресурсы, обслуживать долги, реализовывать программы реструктуризации» [239].
Разве так поступают в семье? Бывает, что в трагических обстоятельствах нет возможности поддержать всех детей. Но поддерживать лишь сильных и богатых – критерий не просто странный, но небывалый. Обычно государство, заботясь о целом, поддерживает те системы, которые необходимы для решения критически важных для страны задач. Но именно такие коллективы обычно неспособны «самостоятельно привлекать ресурсы», поскольку ориентированы на проекты с высокой степенью риска и низкой экономической рентабельностью. Можно ли было, следуя изложенному выше критерию, осуществить в США или СССР атомные программы? Можно ли было развить мощную фундаментальную науку? Мы видим, что и здесь государство принципиально снимает с себя обязанность быть главой семьи [96] .
В недавнем манифесте группы экономистов, предлагающих экономическую теорию, альтернативную неолиберальной доктрине «Вашингтонского консенсуса», сказано: «Мы не можем обеспечить сколь-либо долгосрочные экономические эффекты, не создав длительно существующую, сильную и жизнеспособную политическую и этническую общность. В этом отношении политические и этнические элементы такой общности должны быть предпосланы экономическим – даже в решении экономических проблем. А сколь-либо устойчивая и жизнеспособная политическая общность, в свою очередь, не может существовать, не будучи на практике работающей социальной общностью, которая основана на разделяемых корневых ценностях и сходном понимании справедливости – короче говоря, которая не является в тоже время моральной общностью» [236].
Уход государства от выполнения сплачивающей функции, ценностный конфликт с большинством населения разрывают узы «горизонтального товарищества» и раскалывают ту моральную общность, которая только и может создать «умную экономику». Это – фундаментальная угроза для России.

Продолжение следует.

0

22

Глава 19 ХОЛОДНАЯ ВОЙНА ЦЕННОСТЕЙ

Обсуждая кризис легитимности, мы говорили в основном о выполнении государством и его политической системой тех функций, которые гарантируют жизнь страны и народа. При этом упор делался на массивных обязанностях государства, которые поддаются рациональной оценке и даже ее количественному измерению.
Но нельзя забывать, что в формуле легитимности есть и вторая часть: «легитимность – это убежденность большинства общества в том, что данная власть обеспечивает спасение страны, что эта власть сохраняет главные ее ценности ». О том, сохраняет ли власть главные ценности страны, надо поговорить особо.
Конечно, первым делом мы смотрим на то, как ведется хозяйство. Все ли дети учатся в школе и сыты ли всегда старики? Крепка ли броня и танки наши быстры? Не залез ли Минфин в неоплатные долги, справедливо ли распределены между гражданами тяготы и повинности, верна ли мера вознаграждения? Обо всем этом заботится государство при любом строе.
Но все эти тяготы можно перетерпеть и простить власти, если они согласуются с совестью (хотя люди и не любят об этом говорить). П.А. Сорокин в важной работе «Причины войны и условия мира», опубликованной в 1944 году, пишет: «Гражданские войны возникали от быстрого и коренного изменения высших ценностей в одной части данного общества, тогда как другая либо не принимала перемены, либо двигалась в противоположном направлении. Фактически все гражданские войны в прошлом происходили от резкого несоответствия высших ценностей у революционеров и контрреволюционеров. От гражданских войн Египта и Персии до недавних событий в России и Испании история подтверждает справедливость этого положения» [241].
Гражданская война – это и есть следствие полной утраты легитимности власти в глазах большой части населения, столь сильной и возмущенной, что готова идти на огромные жертвы. Как обстоит это дело в постсоветской России?

И в ведении хозяйства и быта всегда есть трения и напряженности – приходится искать компромисс между противоречивыми групповыми интересами. Но еще труднее согласовать действия, выражаемые несоизмеримыми ценностями – равенством и свободой, этикой и эффективностью и пр. Все эти трудноизмеримые показатели и плохо формализуемые оценки сильно влияют на авторитет государства и сдвигают баланс легитимности.
Борис Годунов был заботливым и эффективным государем, но прошел слух об убийстве царевича, не слишком даже надежный – и ему предпочли явного проходимца. Конечно, все эти тонкие материи обычно действуют в кооперации с рационально взвешенными факторами, но иногда вес их в системе обвинений бывает непропорционально велик – хоть на время, но часто он и решает.
Поговорим об этих факторах в системе кризиса легитимности нынешней России. Мы видели, что чаша его весов предельно отягощена уже и вполне рациональными гирями, но надо учесть и обиды, которые могут вдруг скопом сесть на эту чашу, и их стайка может обрушить равновесие.
В 2009 г. было опубликовано большое исследование «Фобии, угрозы, страхи: социально-психологическое состояние российского общества» [48]. В нем речь не о тоннах или рублях – о духовном состоянии общества на пике благосостояния (перед началом кризиса 2008 года). Но вывод тревожный, коротко сказано так:
«Какова же социальная напряженность в российском обществе? Каждый пятый россиянин (21 %) считал в сентябре 2008 года, что она возрастает существенно; более трети наших сограждан (36 %) исходят из того, что напряженность возрастает не существенно; почти 40 % населения, напротив, полагают, что ее уровень либо снижается, либо остается примерно таким же, как раньше» [48].
Почему же такое состояние? Ведь 8 лет в обществе в целом непрерывно возрастал уровень потребления материальных благ – объем розничного товарооборота вырос с 2000 по 2008 год почти в три раза. Манна небесная! Караваны иномарок, косметика L`Oreal, ведь мы этого достойны! Почему большинство считает, что напряженность растет, а остальные не уверены, что она снижается?
Социологи уточняют, и главное оказывается вот в чем: «Острота переживания социальной несправедливости в последние годы несколько притупилась. Во всяком случае, в 1995 г. большинство населения (58 %) жило с практически постоянным ощущением всеобщей несправедливости, а в 2008 г. оно превратилось преимущественно в ситуативное чувство, испытываемое иногда» [48].
Значит, вот какую травму пережили люди: «большинство населения (58 %) жило с практически постоянным ощущением всеобщей несправедливости». Постоянное ощущение всеобщей несправедливости! Ведь это постоянная духовная пытка.
Как это легло на весы легитимности? Да, пришел Путин, немного утолил наши печали, превратил постоянное ощущение всеобщей несправедливости в «ситуативное чувство» – мы закалились, окрепли душой, обезболиваем совесть розничным товарооборотом, притворяемся спящими. А все-таки что-то нас гложет.
Почему же, чего не хватает нашему среднему классу (миллиардеры и нищие не в счет, они успокоены – одни сытостью, другие голодом)?
И в этом разобрались наши социологи из РАН: «Еще одно выраженное негативно окрашенное чувство – это чувство собственной беспомощности повлиять на происходящее вокруг. С разной степенью частоты его испытывают 84 % взрослого населения, в т. ч. 45 % испытывают часто. Примечательно, что чувство беспомощности очень тесно связано с ощущением несправедливости происходящего, образуя в сочетании поистине «гремучую смесь», изнутри подрывающую и психику, и физическое здоровье многих россиян. Ведь жить с постоянным ощущением несправедливости происходящего и одновременным пониманием невозможности что-то изменить, значит постоянно находиться в состоянии длительного и опасного по своим последствиям повседневного стресса. Сочетание это достаточно распространено: каждый пятый россиян пребывает сейчас именно в таком состоянии при том, что лишь 4 % населения никогда не испытывают обоих этих чувств» [48].
Это надо же ухитриться – организовать такое качество жизни для 96 % населения на пике нефтяных цен, непрерывно качая нефть и газ во все стороны света!
В принципе, в такой ситуации дальновидная власть не пытается заткнуть рот населению и социологам. Чуткая власть садится в субботу у камина перед телекамерой и в течение часа объясняет людям, как она понимает и уважает их чувства, какие варианты она перебирает, чтобы сократить невзгоды ущемленных групп, какие неустранимые ограничения пока что делают эти проекты рискованными и могут лишь ухудшить положение этих самых страдающих групп. Власть обращается к разуму, терпению и солидарности людей и призывает помогать государству своей «тонкой настройкой» снизу, через социальные сети взаимопомощи. Так делает разумная власть при любом строе – от Рузвельта до Каддафи.
Но как ответила власть РФ на доклад социологов? Самым странным образом. На пресс-конференции на большом форуме разыграли такой диалог:
«Г. ПАВЛОВСКИЙ: Есть такая точка зрения, что в обществе тяжелая атмосфера, нет доверия, нет опоры на принципы, страна не может развиваться в такой атмосфере – это говорит московский мэр. Вы согласны с этой точкой зрения?
Д. МЕДВЕДЕВ: Нет, я не согласен с этой точкой зрения, потому что у нас нет тяжелой атмосферы в обществе… У меня нет ощущения, что у нас затхлая атмосфера, страна в стагнации, вокруг полицейский режим и авторитарное государство» [243].
Странно это и даже очень. Нарушены нормы и рациональности, и приличия. Речь шла о социально-психологическом состоянии общества – важном факторе политики, который Президент должен знать и контролировать. «Московский мэр» – лишь несущественная деталь. Ситуация была охарактеризована некоторым мнением, распространенным в разных группах общества. Мнение это – лишь симптом, он важен не сам по себе, а для диагноза. На эти данные Президент не обращает внимания и отвечает: «а у меня в Кремле нет такой точки зрения».
Как понять этот ответ? Все логичные трактовки нелепы. Можно понять так: у меня другая точка зрения, а иные точки зрения я и знать не хочу. Или: я знаю, что российское общество полностью поддерживает мою точку зрения, а все социологи – наймиты Саакашвили. Или, самое мудрое: добрые россияне в глубине души поддерживают мою точку зрения, но их взбаламутил Навальный. А вы, Павловский, завтра же объясните настоящую правду обществу по телевизору.
Так власть походя, просто углубляет отчуждение населения от государства, и эта капелька, быть может, переполнит чашу.
Надо подчеркнуть, что психологическое состояние общества – фактор фундаментальный не только для успеха реформ а и для преодоления кризиса. Этим с самого начала реформ занимались культуроло